Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 130 из 370

Все аплодировали и благодарили; дамы жали певцу руки и восхищались им; мужчины целовали и обнимали его, а Добров, особенно тронутый его пением, даже ругался от избытка чувств с какой-то растроганной нежностью и непременно хотел с ним выпить по этому случаю.

– Вот, – говорил он, подходя к знаменитому доктору и стряхивая слезинки со своих заплывших глазок, – вот на Шекспира мне наплевать! Ну вот ничуточки не забирает, а насчет пения… того… слаб! Сейчас как баба разревусь!..

– Помилуйте! – кричал с восхищением Ардальон Михайлович. – Да такого голоса в русской опере никогда и не было! Вы увидите, что из него только выйдет: всех итальянцев затмит! А главное, что приятно, – что это уж наш собственный, русак настоящий! Даже не малоросс!

– Ну, это кто его там еще знает! – сказал насмешливо знаменитый доктор. – Все они русаки по псевдонимам-то!

Но Ардальон Михайлович и Марья Дементьевна уверяли, что хорошо знают его, и ручались чуть не головой, что он самый что ни на есть русский человек.

Марья Дементьевна знала даже тетку его крестной матери и сама состояла с ним в каком-то родстве, в таком, впрочем, отдаленном, которого, спутавшись на третьем колене, и сама объяснить не могла.

Но певца заставили спеть вместе с Варенькой дуэт из «Гугенотов», и споры о его происхождении поневоле прекратились. Голос Вареньки, замечательно чистого, несколько металлического звука, сливаясь с бархатным тенором певца, почти покрывал его своей силой; но она пела холодно, без воодушевления, и даже лицо ее оставалось все таким же равнодушным и спокойным, как всегда, и делалось вдруг более чем когда-либо похожим на Глафирино. Варенька не то чтобы портила, но как-то расхолаживала впечатление и, не увлекаясь сама, не увлекала и других.

Когда они кончили, им поаплодировали, но уже далеко не так горячо, как аплодировали, когда Павлишин пел один. Разговоры снова возобновились: кто вернулся к столу доканчивать вино и кофе, кто принялся опять за прервавшиеся было споры, а некоторые даже вздумали уезжать.

– Ой, тетка, тащи балалайку! Покажем им, как хохлы поют! – закричал вдруг Анфисе Ярославцев, раздобывший откуда-то из внутренних комнат гитару. Все обрадовались и приветствовали их шумными восклицаниями и аплодисментами, но «тетка» упиралась и не хотела петь после Павлишина.

– Что уж… куда уж!.. – нарочно жеманясь, говорила она словами одной из своих ролей. – Куда уж нам «с суконным… да в калашный ряд»!..

Но все смеялись и насильно тащили ее к Ярославцеву, который, не обращая никакого внимания на ее отговорки, поставил посреди залы два стула и уже настраивал гитару.

Наконец Анфису усадили, и она, притворяясь совсем оробевшей и сконфуженной, закрывала лицо своими толстыми руками и строила уморительные ужимки и гримасы, но под конец бросила ломаться и с живым, полным юмора, талантом пропела вдвоем с Ярославцевым еще очень свежим и недурным голосом комическую малороссийскую песенку так хорошо, как если бы оба они действительно были настоящие хохлы. Публика опять развеселилась, а степняк-помещик, у которого имение оказалось как раз в Полтавской губернии, так разошелся, услыхав звуки родного языка, что не вытерпел и сам стал им подтягивать.

Но еще лучше и смешнее спели они потом втроем с Добровым «Паулину», которою привели всех в восторг; все хохотали и упрашивали пропеть еще что-нибудь в этом роде, но Анфиса не хотела.

– Нет, пускай Оля теперь споет, – сказала она, кивая головой в сторону Ольги, – а уж мою душу отпустите на покаяние, дайте вздохнуть! Я вам потом за то «Куманька» лучше спою.

– Да, да, в самом деле; Оля! Ольга Львовна! Спойте, спойте! Нет, уж отказываться нельзя! Петь – так всем петь! – кричали все, обступив Ольгу, и тащили ее, как за минуту пред тем тащили Анфису, на средину зала.

Чемезов никогда не слышал ее пения и почти испугался за нее, думая, неужели она, после такого мастерского – каждое в своем роде – исполнения, решится тоже петь.

Но она решилась и, смеясь, с оживленным, разгоревшимся опять лицом села на место Анфисы. Ее мечтательно взволнованное настроение, навеянное прелестной арией из «Аиды», прошло, и ей самой, видимо, хотелось петь и дурачиться.

– Ну, грянем, Олечка! – сказал Добров. – «Ночи цыганские»!

– Нет, мы лучше с Колей «Морозец» споем! – сказала она, улыбаясь Ярославцеву.

– Да, да, «Морозец», «Морозец»! – закричали все, потому что знали, что она с Ярославцевым особенно хорошо поет его.

И они запели.

Ярославцев вдруг точно помолодел на добрых двадцать лет; глаза его, с любующимся выражением глядевшие на Ольгу, заблестели и заискрились; в голосе зазвучала бесшабашная русская удаль, и он пел с такой страстью и воодушевлением, что казался почти красавцем, несмотря на свои пятьдесят с лишком лет, и все невольно любовались им.

Чемезов уж больше не боялся. Ольга пела так хорошо, в каждом звуке ее было столько молодой, радостной жизни, столько искреннего увлечения, что невольно, глядя на нее, хотелось жить, петь, любить и радоваться чему-то. Прелестное лицо ее, оживившееся еще больше, казалось отражением каждого слова, и вся она точно сливалась с той песней, которую пела.

– Ах, хороши наши ребята! – воскликнул с восторгом Добров, когда они кончили. – Олечка, радость моя, любовь моя, богиня, дай на коленочки встану и ножки тебе расцелую! – умолял он, опять прослезившись и действительно вставая перед ней на колени и целуя кончик ее платья.

– Ну и счастье же вам, нестоящему! – сказала Марья Дементьевна Чемезову, любуясь Ольгой и радуясь опять от всей души за Чемезова. – Ведь вы почувствуйте только, какой это талант! Какая душа! – И она не выдержала и, соскочив с своего кресла, бросилась к Ольге и тоже крепко расцеловала ее.

– А ну-ка, детушки, теперь «Куманька»! – крикнула расходившаяся, глядя на Ольгу, Анфиса. – Да хором только, детушки!

– Хором, хором! – согласились все с полным удовольствием, потому что всем давно уже не сиделось простыми только слушателями и хотелось петь самим.

Куманек мой, побывай у меня… —

запела Анфиса, – и весь огромный, добровольный хор радостно подхватил за ней: —

Побывай, бывай, бывай у меня…

Добров изображал куманька и с уморительной мимикой отвечал ей, что и рад бы побывать у нее, да только у нее собачка больно зла!

Я собачку на веревку привяжу… —

заливалась Анфиса – и все, не дав ей еще докончить этих слов, с восторгом подхватывали уже:

Привяжу, вяжу, вяжу, вяжу, вяжу!..