Страница 124 из 370
Ардальон Михайлович, расчесанный, надушенный и элегантный более, чем когда-либо, явился первым визитером.
Он любезно перецеловал ручки у всех дам, преподнес Ольге какую-то совсем особенную, оригинальную бонбоньерку, а Пелагее Семеновне – две огромные просфоры.
– Вот-с, достопочтенная Пелагея Семеновна, – объявил он, поднося их ей, – извольте получить! Нарочно посылал сегодня в монастырь, чтобы вынуть частицу за здравие ваше и новорожденной и частицу за упокой души Льва Егоровича.
– Ах, родной мой, голубчик вы мой, ну, спасибо вам! – всполошилась Пелагея Семеновна, вся даже розовея от удовольствия и целуя поочередно то просфоры, то голову Ардальона Михайловича. – Вот уж, можно сказать, порадовали, от души порадовали. Варенька, поди поставь в божницу! Чайку, Ардальон Михайлович, не угодно ли, либо кофею, вот с крендельком-то, – сама пекла для новорожденной.
– Как же, как же, всенепременно; я даже и не завтракал нарочно, зная, что вы на эти крендели первая мастерица в Москве.
– Ну, где уж мне! – возражала Пелагея Семеновна, конфузясь и радостно улыбаясь. – Все-то вы меня, старуху, балуете, совсем скоро захвалите, еще возгоржусь, пожалуй.
И Пелагея Семеновна собственноручно налила ему большую чашку кофе с густыми сливками, с которых нарочно постаралась снять для него все большие пенки. Ардальон Михайлович, приняв от нее чашку, начал тотчас же рассказывать дамам последние петербургские новости и происшествия, которых, вместе с анекдотами, у него всегда был целый склад.
Несколько раз он обращался вскользь, но с большой любезностью, к Чемезову, по поводу присутствия которого не выразил ни малейшего удивления.
Милочка еще накануне узнала все от матери и Настасьи и вчера же поспешила сообщить об этом Ардальону Михайловичу, но Ардальон Михайлович держал себя по обыкновению вполне джентльменом и ни одним словом не намекал о том, что ему что-нибудь известно.
Приехал еще визитер какой-то, высокий, худой актер, товарищ Ольги по театру; потом явился еще какой-то полный плешивый старик, уже не актер; потом какая-то дама и юный офицер – и прием начался.
Чемезову в этой чужой, незнакомой ему компании опять стало скучно и одиноко, и он тихонько, ни с кем не прощаясь, вышел.
Его уход заметила только Ольга; она выбежала за ним и, догнав его уже в передней, наскоро крепко обняла его.
– До вечера! – шепнула она, весело блеснув глазами, и он молча кивнул ей головой и холодно поцеловал ее руку.
– И чего она радуется! – сказал он себе с раздражением, когда вышел уже на улицу. – Неужели ей действительно все это так нравится?
И вдруг его страстно потянуло в свою квартиру, в свой департамент, к своим делам и бумагам, к которым он уже столько времени не прикасался, и раскаяние за то, что он бросил все это и даже почти не думал о них все последнее время, болезненным укором охватило его.
– Неужели же и она будет мешать мне? Будет постоянно отрывать меня от дела, от занятий?.. – еще впервые спросил он себя с тревогой, и мысль эта смутила и испугала его немного.
XVI
Когда вечером, часов около восьми, Чемезов пришел к Леонтьевым, у них уже собралось человек двадцать той разнокалиберной публики, которая была возможна только у них.
Сидели в столовой, за чайным столом, раздвинутым почти во всю длину комнаты.
Его встретила сама Ольга; она торопливо, на ходу, пожала ему руку и сейчас же провела его в столовую. На ней было уже другое – черное кружевное платье, с прозрачной кружевной грудью и рукавами, а на корсаж и в волосы она пришпилила яркие пунцовые маки, от которых ее разгоревшееся, с блестящими глазами лицо казалось еще оживленнее и красивее. Знакомить Чемезова со всеми она не стала, ограничившись только ближайшими его соседями – каким-то некрасивым, рябым и застенчивым господином, оказавшимся потом одним из первых московских миллионеров, и изящной худощавой барыней с прелестными злыми глазами, которыми она беспощадно кокетничала с бедным миллионером.
Чемезов невольно обратил внимание на ее туалет, в котором вообще понимал толк. Она была одета с тем тонким, восхитительным вкусом, который дается очень немногим женщинам, невольно отделяя их от толпы и делая их интересными, даже если они и не обладают никакой красотой.
Это была одна из театральных премьерш, главная соперница Ольги, с которой они, в сущности почти ненавидя друг друга, притворялись для чего-то чуть не приятельницами, и даже Ольга, такая искренняя и откровенная во всем, зачем-то шла на этот обман.
Говор голосов таким гулом стоял в столовой, что в первые минуты, казалось, трудно было даже говорить. Пелагея Семеновна сидела у конца стола подле самовара, добродушно болтая с какими-то двумя дамами и маленьким, худеньким старичком. Варенька, спокойная и равнодушная, как всегда, только более нарядная, в своем голубом кашемировом платье, разливала подле нее чай, с изумительным терпением отпускала уже сотый стакан, и нисколько, по-видимому, не тяготясь своей трудной обязанностью. Разряженная и вся залитая бриллиантами Милочка и Боря, замечательно красивый, с его тонким прекрасным профилем и волнистыми длинными волосами, занимали гостей, что, впрочем, было нетрудно, так как все знали друг друга, а если и не знали, то знакомились так быстро и просто, что через полчаса чувствовали себя уже чуть что не старыми приятелями. Все разговаривали с тем оживлением и остротой, которые встречаются только в театральных кружках, где почти каждый много видел, много слышал и умеет все подмечать и схватывать с той часто поверхностной, но всегда меткой и острой наблюдательностью, которая невольно развивается у актеров. Общество собралось, так сказать, «театральное», если не все по профессии, то все по той любви, которая влекла их к театру и артистическому миру; много было также из богатого московского купечества, в котором театральная жилка развита особенно сильно.
Но были и совсем неожиданные субъекты, вроде, например, двух бухарцев из бухарского посольства, находившихся в Москве проездом в Петербург и неизвестно почему и для чего очутившихся на леонтьевском вечере; их обернутые белыми чалмами, типичные смуглые головы, с большими выгнутыми носами, и толковые пестрые халаты, резко выделяясь среди черных сюртуков и европейских платьев, невольно поразили Чемезова.
– Как они к вам попали? – спросил он Ольгу с удивлением.
Она засмеялась и махнула рукой.