Страница 123 из 370
– Ах, какая прелесть! – воскликнула Милочка, увидев корзинки с цветами. – Посмотри, Ольга, одна лучше другой!
И они вместе с Варей занялись рассматриванием их, а Ольга, крепко сжав руку Чемезова в своей руке, увлекла его в свой кабинет.
– Вот, Ольга, – сказал он, вынимая кольцо, – я хочу сделать тебе маленький, только очень маленький подарок, который ты всегда бы могла носить.
Она вспыхнула, как молодая девушка, и глаза ее, когда она прочла надпись внутри кольца, заблестели растроганным влажным блеском.
– О, милый! – сказала она тихо, прижимаясь щекой к руке его.
– Дай я тебе его надену, – сказал Чемезов. Он чувствовал по лицу ее, как она довольна его маленьким подарком, и радовался, что придумал сделать его.
Но она остановила его.
– Постой, – сказала она, отнимая от него ту руку, на которую он уже хотел надеть ей свое кольцо, и протягивая ему другую, – надень сюда; я хочу носить твое кольцо отдельно от всех других, рядом с отцовским. Отцовское у меня заветное; он всегда сам его носил, а когда умер, мама сняла его с руки его и отдала мне. Я его переделала и с тех пор никогда не снимаю и ношу отдельно от других… но твое… пусть будет рядом с ним… его я тоже никогда не сниму… оно тоже будет заветное…
– Дай Бог! – сказал Чемезов, нежно целуя ее в прекрасный открытый лоб. Он заметил, что она нарочно для него, как он это любил, подняла со лба все вьющиеся пряди волос и надела его любимое белое платье, то, в котором он видел ее у Обуховых, и все эти мелочи невольно трогали его. Вся она сегодня, с этим радостно-нежным лицом, с этим счастливым влажным блеском в своих сияющих, как звезды, глазах и с безотчетной улыбкой на свежих губах своих, казалась ему еще лучше, прекраснее и жизнерадостнее, чем всегда. И он с восторгом целовал ее лицо, глаза и руки, невольно сознавая, как много в ней его счастья, как много радости и любви…
– Можно к вам? – раздался у дверей голос Милочки.
Они оба вздрогнули и отодвинулись друг от друга.
– Можно, – сказала Ольга с легким неудовольствием.
Милочка вошла и мельком, пытливо оглядела их.
– Идите, Юрий Николаевич, чай пить, вас мама ждет! – сказала она Чемезову.
Ольга хотела тоже выйти вместе с ним, но Милочка удержала ее.
– Ну, показывай, – сказала она, многозначительно улыбаясь.
– Что? – спросила Ольга сухо. Она уже по тону сестры поняла ее мысли, и они задели ее как что-то оскорбительное и для нее, и для Чемезова.
– Да ничего, ничего! – засмеялась Милочка. – Показывай, что он подарил-то тебе? – И, заметив на руке сестры новое кольцо, она сразу догадалась, чье оно, и быстро схватила ее руку.
– Ну, сними.
– Не сниму, – холодно сказала Ольга, отстраняя от себя сестру.
Милочка с удивлением посмотрела ей в лицо и расхохоталась.
– Ах, Ольга, Ольга, ты все та же! – воскликнула она, насмешливо покачивая головкой. – Ну можно ли в наши годы так дурить! Ведь это же ребячество!
– Ну и не дури! – сказала Ольга хмурясь.
– Да мне тебя-то жалко! Точно девочка! Ну да бог с тобой, еще рассердишься, пожалуй! Покажи лучше кольцо-то.
Ольга неохотно, предугадывая заранее, что скажет сестра, и заранее уже оскорбляясь этим, протянула ей руку; Милочка, зорко, одним быстрым взглядом, оглядела интересовавшую ее новость.
«Только-то!» – хотела она воскликнуть, но удержалась и только молча, немножко насмешливо, с видом тонкого, опытного знатока, стала рассматривать бирюзу.
– Ничего, – сказала она наконец снисходительно, – бирюза недурная; и цвет, и профиль хорошие… рублей семьдесят-восемьдесят дал.
– Ну, Милочка, – сказала Ольга, с негодованием вспыхивая и выдергивая у сестры свою руку, – ты точно жид на базаре; такие вещи совсем не по цене дороги…
– Ну а я так признаюсь, – весело рассмеялась Милочка, – предпочитаю вещи дорогие именно по цене! Те, по крайней мере, не теряют своей ценности, даже когда и… любовь проходит!
– Ну, пойдем лучше чай пить! – прервала ее Ольга уже с гневным огоньком в глазах, и они вместе вышли в зал.
Увидев здесь Настасью, Милочка нарочно остановилась перед зеркалом, как бы поправляя что-то на своем лифе, и глазами подозвала к себе Настасью.
– Что он ей, матушка, подарил? – тихо спросила та, подкалывая ей какой-то бант.
– Дрянь ужасную, – сказала Милочка с презрением, так же тихо, – какое-то колечко с бирюзой, точно она девчонка в пятнадцать лет!
Настасья зло усмехнулась.
– Не расщедрился! – сказала она насмешливо и замолчала. – И что это она нашла в нем только! – воскликнула она чрез минуту с какой-то злостью и отчаянием, не присущими ей вообще.
– Да уж! – протянула Милочка, не без презрения покачивая головой. – Надо отдать ей справедливость, что не будь у нее таланта, так, наверное, нищей была бы. – И Милочка с удовольствием оглядела в зеркало свою хорошенькую фигурку и полюбовалась, как искрились, слегка покачиваясь в ее маленьких розовых ушках, большие солитеры.
– Нет, – созналась она, добродушно посмеиваясь, – я не в нее, я интересанка.
– Оно и лучше, матушка, – сказала Настасья одобрительно, – по крайней мере, под старость себя обеспечите… А так-то тоже что хорошего…
К чаю собрались только свои, какие-то две старушки, близкие приятельницы Пелагеи Семеновны, да Варина подруга, тоже консерваторка, бывавшая каждый день.
Маленькая размолвка между сестрами, сделавшая на несколько минут дурное впечатление, сгладилась под всеобщим приятным настроением, и Ольга, уже не хмурясь больше, весело болтала с сестрой; в сущности, несмотря на несходство натур, они все-таки же очень любили друг друга.
Пелагея Семеновна совсем сияла. Почти все ее птенцы были с нею, и она со счастливой добродушной гордостью посматривала то на Милочку и Борю, который еще не был пьян, то на Ольгу и внучат.
Милочка привезла с собой к бабушке свою дочку, хорошенькую пятилетнюю девочку, всю в белокурых локонах и белых кружевах, нарядную, забавную и грациозную; она бегала кругом стола, играя со смуглым, черноглазым Сережей, и поминутно с визгом и со звонким хохотом бросалась в колени счастливой бабушки.
Чемезов глядел на всех этих людей, к семье которых так неожиданно стал принадлежать, и чувствовал, что, несмотря на всю его любовь к Ольге и симпатию к ее матери и старшему брату, семья эта все-таки же чужда ему и останется чужой всегда. Даже дети, такие красивые, детски-прелестные, почему-то не привлекали его, хотя он вообще очень любил их.