Страница 122 из 370
– Ну, матушка, – спокойно возражал он жене, когда та делилась с ним своими опасениями, – у тебя все любовь на уме! Просто занят человек, оттого и не идет!
Но Марья Дементьевна на равнодушие мужа еще больше только сердилась.
– Да чем ему тут-то в Москве занятым быть? – перебивала она нетерпеливо.
– Да мало ли чем.
– Да нет, ты скажи – чем?
– Да я-то, матушка, почем же знаю!
– А ну, – вот то-то же и есть, что сам не знаешь! – восклицала Марья Дементьевна с торжествующим видом. – Уж меня-то не проведешь! – горячилась она, принимая воинственный вид, точно заранее желая устрашить своего неизвестного врага. – Я каждого насквозь вижу! Дела! Скажите пожалуйста! Просто какая-нибудь шельма в юбке завертела!
– Да тебе-то что?
– Как мне что! Человек в доме как родной, все равно как на сына на него гляжу, и вдруг – какое мне дело!
Но Алексей Степанович только благодушно подсмеивался над жениным гневом и даже поддразнивал ее еще иногда, уверяя, что встретил Чемезова с какой-то очень интересной особой!
– А вот я же разузнаю! – объявила решительно в один прекрасный день Марья Дементьевна, и действительно узнала все в тот же вечер, но так случайно и неожиданно, что сама долго еще после того была поражена и озадачена своим открытием.
XV
По счастливой случайности день рождения покойного Льва Егоровича совпадал с рождением Ольги, и потому день этот спокон веку справлялся у Леонтьевых особенно торжественно.
Еще за добрую неделю Пелагея Семеновна начинала уже волноваться и усердно готовиться к нему, заранее разъезжая по лавкам и заказывая всякую провизию, а в квартире поднимала генеральную чистку и мытье, так что даже занавеси, без цели пылившиеся на рояле по целым месяцам, тщательно встряхивались и навешивались наконец на голые окна.
Вследствие этого всю предыдущую неделю добродушную Пелагею Семеновну нельзя было застать иначе, как в страшных хлопотах, с засученными рукавами, с вспотевшим лицом и с разными тряпками и щетками в руках.
Дети подсмеивались над материнской возней, не принимая сами в ней участия и по целым дням пропадали из дома, чем, впрочем, Пелагея Семеновна, с искренним удовольствием входившая в свою роль, совсем не обижалась.
К торжественному дню вся квартира, со своими чисто-начисто вымытыми полами и пышными занавесями на окнах, принимала парадный, не свойственный ей в обычное время вид. Утром торжественного дня вся семья отправлялась к обедне, где заказывался потом заздравный молебен за новорожденную и панихида по усопшему, и Пелагея Семеновна, пышная и нарядная, в шелковом, сшитом добрых двадцать лет назад платье, усердно молилась и плакала и за панихидой, и за молебном.
Затем семья возвращалась, и начинался «прием».
Чемезов все придумывал, что бы подарить ему в этот день Ольге; ему не хотелось дарить ей какую-нибудь дорогую бриллиантовую вещь, мысль о которой неприятно коробила его; ему хотелось подарить ей что-нибудь простенькое, небольшое, но что имело бы значение и могло бы служить всегда памятью о нем. Он зашел к Фульду и выбрал у него гладкое кольцо с небольшой, но прекрасной формы и цвета бирюзой, на внутренней стороне которого велел вырезать год, месяц и число того дня, когда он приехал в Москву и пришел к ней в уборную. Сегодня оно должно было быть готово, и он зашел сначала за ним к Фульду, а оттуда отправился к Леонтьевым.
Они еще не возвращались, и дома была только Настасья, тоже разряженная и нарядная, накрывавшая в столовой большой чайный стол. Она поклонилась Чемезову с той сдержанной манерой, с которой всегда кланялась ему, и сказала только, что господа еще в церкви.
Чемезов прекрасно видел, что Настасья относится к нему с каким-то скрытым недоброжелательством, точно внутренне восставая против выбора своей барыни, и с самого же начала между нею и Чемезовым установились сдержанные и вежливые на вид, но неприязненные в душе отношения.
В зале уже красовалась масса разнообразных корзин с душистыми живыми цветами.
Накануне приехала Милочка и г-н Донец-Гонский. Это не особенно нравилось Чемезову, как и весь, впрочем, этот день, совсем отнимавший от него Ольгу; не нравилось тем более, что дней этих оставалось уже очень немного, – дня через три он должен был вернуться в Петербург; его и то уже мучило, что он на несколько дней просрочил свой отпуск, и невольно тянуло в департамент тем беспокойным чувством, которым часто тянет уехавшую из дома хозяйку назад домой; теперь он боролся между желанием побыть лишний день с Ольгой и нетерпением вернуться к себе и приняться опять за дело, без которого начал уже скучать.
Несколько раз раздавались звонки. Чемезов каждый раз думал, что это вернулись Леонтьевы, но это все были либо телеграммы, либо новые корзины с цветами, количество которых невольно удивляло его. Он и не воображал, что у Ольги столько поклонников, – так мало она говорила о них.
Наконец на лестнице послышалось разом несколько громких, оживленных голосов, и Настасья, не дожидаясь звонка, побежала отворять дверь.
На этот раз это действительно были они.
Квартира сразу наполнилась голосами; дамы еще в передней уже рассказывали что-то такое Настасье, которая раздевала их.
Первая вошла, тяжело запыхавшись от лестницы, с просфорками в руках, Пелагея Семеновна, которая, не переходя порога, тут же благочестиво перекрестилась и помолилась на висевший в углу образ, поклонясь потом на все стороны. Она улыбнулась Чемезову и подошла к нему.
– Здравствуйте, батюшка! – сказала она ему своим певучим голоском. – Бог милости прислал. – И осторожно, с благоговением отломив кусочек просфоры, подала ему его.
Пелагея Семеновна по-прежнему была с ним ласкова и приветлива, но как будто бы уже не так искренна, как прежде, и часто стала менять прежнее «ты» на официальное «вы». Чемезову казалось, что в душе она тоже немножко ревнует его к дочери, хотя не смеет высказать этого, и это очень огорчало его, тем более что он по совести не мог ни в чем признать себя виновным перед ней. Ольга давно была свободна, и домашние не вмешивались в ее дела, а между тем им как будто были недовольны.
Дамы, то есть Ольга, Милочка и Варя, вошли все сразу нарядные, оживленные, с блестящими глазами и улыбающимися лицами.
При виде Чемезова лицо Ольги оживилось еще больше, и с тем быстрым, радостно-порывистым движением, которое теперь невольно прорывалось у нее при встречах с ним, она с сияющей улыбкой протянула ему руку.