Страница 120 из 370
– Так и не видались, – сказала Ольга спокойно, но с легким вздохом, – может быть, мы бы еще и увиделись, но он очень скоро умер – года через полтора или два после того… У него была какая-то дуэль, и его убили. Мне рассказал об этом уже Орлин; он с ним потом познакомился и даже начал писать с него портрет, только не успел кончить – он так неоконченным и подарил его мне. Я думала всегда, что из него выйдет знаменитый певец, что-нибудь вроде Тамберлика, но из него ничего особенного не вышло: это была даровитая натура, но он сам сгубил ее. Орлин рассказывал, что под конец он стал страшно кутить и даже пить; итальянцы редко спиваются, но он почти совсем спился и сгорел как свечка в своем прожигании жизни.
– И очень может быть, что виновата в этом ты! – сказал Чемезов с резкой строгостью в голосе.
– Нет, – сказала она, покачав головой, – не думаю, это уж такая натура была – слишком впечатлительная и бесхарактерная. Хотя Орлин говорил, что он до последних дней помнил меня. Когда он узнал, что Орлин знает меня, он страшно обрадовался и все расспрашивал обо мне. Потом они часто говорили обо мне, и он всегда то восторгался и благословлял меня, клянясь, что я была его единственной настоящей любовью, и чуть не плакал от волнения каждый раз, когда вспоминал тот спектакль, на котором я пела с ним Маргариту; то вдруг начинал бранить и проклинать меня. В сущности, это и естественно. Но очень может быть, что у него действительно оставалась ко мне некоторая доля любви, хотя после меня у него было еще много разных романов, и дуэль, на которой его убили, была, уж конечно, не из-за меня.
– Скажи, пожалуйста, что, твои домашние знали об этом твоем романе с Орлиным и с этим… итальянцем?
– «С этим итальянцем»! – передразнила его Ольга усмехаясь. – С каким презрением ты это говоришь!
Но Чемезов с живостью опровергнул ее.
– Нет, нисколько, – сказал он как-то особенно серьезно, – я отлично понимаю, что на такую женщину, как ты, с горячим воображением и увлекающуюся, подобный роман должен был действовать очень сильно! И обстановка, и сам герой, и новизна положения, – все это должно было увлекать и очаровывать тебя! Нисколько! – повторил он спокойно и с ласковой улыбкой, притянув ее к себе, поцеловал, точно желая этой лаской сильнее убедить ее в искренности своего мнения. – Меня только интересует, как относилась к этому твоя семья, а главное, взгляд твоего отца на это?
– Как тебе сказать! – начала она, немного помолчав. – Что касается домашних, то мне давно уже, как-то молча, без объяснения была предоставлена свобода; меня никогда ни о чем не спрашивали, хотя, очевидно, о многом догадывались, да я и не скрывалась от них! Я с девятнадцати лет привыкла считать себя свободной и не зависимой ни от кого, и они это понимают, и не думаю, чтобы когда-нибудь и кому-нибудь из них пришло в голову требовать от меня отчетов и объяснений. Да это было бы и бесполезно.
– Да, но твой отец? Меня, главное, он интересует!
– О, мой отец был совсем особенный человек! – воскликнула Ольга с увлечением, и глаза ее вспыхнули и загорелись той гордостью и жаром, каким вспыхивали всегда, когда она говорила об отце. – К моим сестрам он был очень строг в этом отношении, но на меня он глядел скорее как на артистку, чем как на дочь-барышню-невесту, за нравственностью которой он должен внимательно следить! Он сам был артист до глубины души и лучше, чем кто-либо, понимал, что нельзя приготовлять и артистку, и семьянинку одновременно. Он был против моего замужества, но зато не отнимал у меня моих прав на свободу! Он совсем особенно и глядел, и относился ко мне; мне кажется, что во мне он сильнее всего любил мой талант, и делал все, жертвовал всем, чтобы только развить и выработать его. Это была его главная цель и стремление, а на остальное он мало обращал внимания.
– И что же, – спросил Чемезов, не глядя на нее, когда она замолчала, – этот Лео… был твоим последним увлечением?..
Она немного побледнела, и в лице ее мелькнуло какое-то болезненное выражение.
– Нет, – сказала она точно с трудом и опуская глаза, – не последнее… было еще одно, но оно было самое неудачное и тяжелое для меня… и продолжалось очень недолго. Я скоро отрезвилась от него. Но я не люблю говорить о нем. Мне это так неприятно и больно вспоминать. Оно-то, я думаю, и охладило меня на очень долгое время ко всем вообще увлечениям, ухаживаниям и ко всему этому! Мне вдруг стало все это как-то гадко, противно – и я невольно почувствовала, что все это не то. Совсем, совсем не то, чего я все хотела и искала. Я поняла, что нет любви без жертвы, без страдания, а особенно для нас, русских женщин. Нам нужно всю себя положить в нашу любовь, и только тогда она даст нам истинное счастье и удовлетворение… Нам нужно искупить грех ее жертвами и страданиями, потому что русская женщина, кто бы она ни была, всегда боится этого греха. И быть может, чем больше этих жертв и страданий, тем дороже нам тот человек, ради которого мы их несем, и самая любовь к нему, потому что она как бы очищается в наших же глазах… Да, милый, – прибавила она задумчиво, – любить нужно страдая, а я… кого же я так любила! Кому из них чем пожертвовала! Я думала только о себе и о радостях любви, о ее удовольствиях… и она стала мне казаться противной и ненужной даже, потому что я не того в ней искала… И вот более четырех лет я оставалась ко всем спокойной и равнодушной; мне даже были прямо противны и неприятны те мужчины, которые стремились пробудить ее во мне… Я знала, что это будет опять то же, то есть то же стремление к удовольствиям и наслаждениям любви… тот же грех опять… а я уже хотела очиститься от него, хотела пострадать в своей любви, хотела всю себя положить в нее или не любить лучше совсем, только чтобы не грязнить себя потом угрызениями и раскаянием… И вот явился ты. О, милый! – воскликнула она тихо и, взяв его голову в свои руки, долго с глубокой нежностью смотрела в его глаза сияющим счастливым взглядом.
Он молча взял ее руки и поцеловал их.
– Но отчего же ты думаешь, что я дам тебе это страдание? – спросил он через минуту. – Я не хотел бы этого! Бог даст, мы будем счастливы…