Страница 119 из 370
А тут, именно теперь, когда все эти итальянцы вздумали меня баловать, меня вдруг страстно потянуло к себе домой, в мою милую, грязную Москву, к маме, к семье. Мне странно стало видеть вместо родных, знакомых лиц эти чужие итальянские физиономии, слышать кругом итальянский говор; мне вдруг показалось диким, что я почему-то играю со всеми этими чужими людьми, а не со своим толстым милым Барсуковым. «Нет, – сказала я себе, – я уеду! Зачем я тут?»
Когда я вышла на сцену, меня снова втянула роль, и охватило опять страстное желание играть и покорять – покорять еще сильнее, еще больше, чем в предыдущих действиях, чтобы надолго остаться в их памяти.
Это был акт в тюрьме… К тому странному какому-то двойственному состоянию, которое охватило меня тогда, он подходил как нельзя лучше.
Когда мой Фауст – Лео умолял меня бежать и навсегда уже остаться с ним, он не знал еще, что это почти правда, а я уже чувствовала, что не останусь с ним больше, что убегу и от него, и от этого чудного края, убегу с радостью и тоской в одно и то же время и что завтра он уже не найдет меня больше. Я боялась только одного, что не хватит сил добровольно оторваться от всего этого опьяняющего счастья…
В звуках вальса вместе со словами безумной Маргариты мне вспоминалось невольно, как мы увидели друг друга и как любили, и, когда он, обнимая, насильно увлекал меня к дверям, умоляя бежать скорей, я боролась с ним искренно и страстно; боролась и с ним, и сама с собой.
Но он не знал этого, и, когда занавес упал, он бросился ко мне, поднял меня на руки и на руках унес в уборную. Нас вызывали, кричали, но он не пускал меня, он упал на колени у ног моих и рыдал, целуя мои колени.
– О! – восклицал он с восторгом. – Я нашел свой гений! С тобой я тоже стану великим!..
Я плакала, сама не зная о чем, и от счастья, и от жалости, и от того нервного напряжения, в котором была все последние дни. Я чувствовала, что мое счастье слишком велико, слишком хорошо, чтобы могло продолжаться, что его надо оборвать разом, чтобы оно навсегда так и осталось чудной, волшебной сказкой.
Мы вместе вышли из театра с руками полными цветов, и когда мы показались у подъезда, нас уже ждала там толпа, которая хотела еще раз взглянуть на нас. И они опять аплодировали нам, кричали разные приветствия и бросали под ноги цветы, пока мы проходили мимо них. Ночь была такая теплая и душистая, вся пропитанная ароматами цветов, вся усеянная звездами по небу. Мы долго сидели, обнявшись, на балконе моей комнаты, который, как гнездо ласточки, повис совсем над темной водой канала; мы говорили шепотом, мечтали, вспоминали… о чем говорили!.. Да разве это расскажешь! Этого даже не запомнишь – так это бессвязно, но хорошо. И небо уже розовело, когда он ушел от меня. Бедный, он думал, что мы увидимся наутро!..
Когда он целовал меня в последний раз, я глядела в его чудные глаза, которые хотела запечатлеть в себе навсегда, чтобы в каждую минуту, когда захочу, вызвать их перед собой, такими же живыми и прекрасными, как они были в этот миг, когда влюбленные улыбались мне. Но когда он вышел и шаги его, все удаляясь, замерли вдали коридора, я чуть не бросилась за ним, чуть не крикнула его назад, чуть не рассказала ему, что задумала сделать. Но я вспомнила, что если не теперь, так это придется сделать все равно потом, и, быть может, чем дальше все это затянется, тем больнее будет разрыв. И я не окликнула его, а только вышла на балкон, взглянуть на него в последний раз. Он сидел уже в гондоле; увидя меня, он поднял ко мне голову и с улыбкой крикнул мне еще раз: «A domani!»
[6]
[«Завтра!» (ит.)]
Потом гондола его скрылась за поворотом, а я осталась одна.
Да, я осталась одна… Ну и представь себе, что я ничего не чувствовала в тот миг, ни тоски, ни боли… ничего. Я спокойно вернулась в комнату, спокойно собрала свои вещи, переоделась в дорожное платье, написала маленькую записочку Орлину о том, что уезжаю домой и подробно напишу ему обо всем уже оттуда. Затем потребовала счет, приехала на вокзал, взяла билет, села в вагон и помчалась назад в свою милую Россию. И мне было даже весело. Мы ехали насыпью, идущей от Венеции к берегу; по обеим сторонам ее сверкало море; было еще очень рано, и в вагоне было мало народу – все больше иностранцы; но я чувствовала себя беглянкой, боялась, что они узнают меня по вчерашнему спектаклю, и пряталась от их взглядов, повернувшись к окну, из которого еще виднелась вдали Венеция; казалось, она точно выросла каким-то чудом прямо из этого ярко сверкавшего на солнце голубого моря, со всех сторон обмывающего ее своими волнами. Я глядела на нее… и удивлялась сама, почему я не чувствую ни тоски, ни сожаления. Ведь несомненно, что я любила его, моего Лео, или, вернее, что была страстно влюблена в него. Но теперь я глядела на весь этот мой роман с ним точно посторонний зритель – я любовалась им как художник и совсем не страдала как любовница. Ему я тоже оставила записку – всего несколько строк, их не стоит передавать, но они были искренни… Я знала, что воспоминание о нем, о его любви и обо всех этих днях будет самым прелестным воспоминанием моей жизни, но я написала ему, что наша любовь была слишком прекрасна для того, чтобы длиться всю жизнь, – она должна была быть только мигом, так, чтобы мы навсегда остались в памяти друг друга молодыми, влюбленными и счастливыми, как были в те дни. Ее не надо было портить. А для того, чтобы тянуть ее всю жизнь, мы, в конце концов, все-таки слишком мало подходили друг к другу.
Ольга замолчала и задумалась.
XIII
– Ну и что же? – спросил Чемезов, видя, что она молчит. – Что же дальше?
– Дальше? – сказала она встрепенувшись. – А дальше ничего! – И она сладко потянулась, как котенок, зажмуривая глаза, и засмеялась тем милым, беспечным смехом, который так шел к ней, но часто коробил его. – Дальше я благополучно вернулась восвояси, к полному удовольствию мамы, которая всегда неспокойна, пока кто-нибудь из ее птенцов не сидит под ее крылышком, и к большому огорчению отца, который очень жалел, что я не побывала ни в Испании, ни в Англии, как ему того хотелось.
– Так вы и не видались потом никогда? – спросил Чемезов.