Страница 118 из 370
Половина аплодировала горячо и громко, а другая шикала. Одни – вероятно, только из любезности к моему русскому имени да к внешности, которая им понравилась, – уже готовы были, со свойственным итальянцам легко увлекающимся жаром, сделать мне маленькую овацию; но другие еще не желали этого и шикали – не столько, кажется, мне, сколько аплодирующим. И так продолжалось несколько секунд; партии разгорячились и подзадоривали друг друга, и то рукоплесканье покрывало шиканье, то шиканье – рукоплесканье. Я стояла немного растерявшись и не зная, что мне делать, но Лео вдруг схватил мою руку и вместе со мною подошел прямо к рампе и обвел ряды публики таким гневным, негодующим взором, точно хотел защитить меня собой от них. Тогда аплодисменты раздались вдруг с такой силой, что разом заглушили шиканье; они аплодировали не мне, а ему, своему любимцу, которого не хотели обижать оскорблением, и к тому же еще незаслуженным, любимой им женщине, и едва пропела я свою первую, самую незначительную фразу, как аплодисменты снова раздались и уже так дружно, что, право, тронули меня.
Очевидно было, что половина театра взяла меня под свое покровительство и, видимо, желала всячески ободрить меня.
Ну, я тебе не стану рассказывать акт за актом, сцену за сценой, – это было бы слишком долго, да этого и не передать подробно; но только со второго же моего выхода я убедилась, что публика ко мне расположена, и невольно стала успокаиваться и вдохновляться. Да, именно вдохновляться! Мне кажется, что никогда не чувствовала я такой силы, такого восторга в груди, как в этот вечер, когда пела вместе с ним, подле него. Мне кажется, что сыграла бы я тогда хуже, – мне именно хотелось петь, все пело внутри меня, и так хорошо, так дивно хорошо было изливать в этих звуках, таких прекрасных и влюбленных, свою любовь и свое счастье! Я чувствовала сама, как голос мой точно вдруг вырос и окреп и звуки вылетали из груди моей так легко и свободно, что я сама слушала себя, сама почти не верила, что это я, я! – и сознавала только, что никогда я не пела и не буду уже больше так петь. Это была моя лебединая песня, мое вдохновение, какое-то чудо!
Но лучше всего вышла у нас сцена в саду, когда мы пели этот знаменитый дуэт; мы забыли обо всем; я видела перед собой только его прекрасное лицо, дышавшее такой страстью и негой, что у меня захватывало дыхание и кружилась голова. Мы не притворялись, не играли, не изображали, но мы действительно любили, мы жили, мы наслаждались этим мгновением, и толпа невольно замирала от восторга и жадно пожирала нас глазами. Мы чувствовали, как она точно пьянеет от нашей любви, как любуется нами, как наслаждается каждым нашим звуком, и это еще больше вдохновляло нас. Все замерло в тишине, мы одни царили над всем, и вдруг чей-то голос, тихий и растроганный, сказал почти шепотом, но так, что его слышал весь театр:
– О, che sono belli questi i
[4]
[О, как прекрасны эти любовники! (ит.)]
И эти слова, легкие как дыхание, обхватили меня таким растроганным счастьем, такой гордостью, что я готова была зарыдать…
Когда акт кончился, то она, эта южная, горячая толпа рукоплескала нам, как безумная; она вызывала нас несчетное число раз, стучала палками, махала платками, кричала. И женщины с блестящими глазами и разгоревшимися лицами срывали с себя цветы и бросали их нам, и как сейчас помню я какую-то высокую, красивую, черноволосую девушку, одетую простой работницей, которая, сорвав с своей груди маленький букет из каких-то ярких, пахучих пунцовых цветов, кинула его нам под ноги и громко закричала: «Accettate questo da parte mia, о belli i
[5]
[«Примите это от меня, о прекрасные любовники!..» (ит.)]
И когда я подняла его и, улыбнувшись ей, приколола его к своему поясу, она засмеялась, захлопала ладошами и чрез весь театр рукой послала нам поцелуй…
За кулисами нас сейчас же все окружили, поздравляли меня, Лео, обнимали нас, улыбались нам, целовали, что-то говорили; но я была как в чаду и ничего не слышала, ничего не понимала. Я чувствовала только, как мой Лео крепко сжимает мою руку и смотрит на меня гордыми, влюбленными глазами; я только молча улыбалась ему в ответ и сжимала его руку, потому что от счастья и радости не могла ничего говорить…
Помню только, как старый Санчио прибежал вдруг откуда-то, протискался сквозь толпу и бросился ко мне, целуя мои руки.
– О, синьора! – воскликнул он восторженно. – Я не знаю, кто вы, но вы великая артистка!..
И я невольно обняла и поцеловала его.
Он колотил себя в грудь и говорил тем приподнятым тоном, каким говорят все итальянцы, когда увлекутся.
– Да, синьора! – кричал он. – Старый Санчио стал груб и скуп, и многие ругают его, но он все же артист в душе, он сильно чувствует и глубоко понимает!
Но Лео, и сердясь, и торжествуя в одно время, перебивал его, упрекая и дразня его тем, что он трусил и сначала не хотел брать меня, не веря ему, Лео, который уверял его, что нашел замечательную артистку. Мы пришли все вместе в мою уборную, и Лео ни на минутку не отпускал моей руки и не сводил с меня глаз, а старый Санчио все целовал мне руки и уговаривал остаться у них навсегда.
– Останьтесь у нас совсем! – кричал он, жестикулируя. – Мы сделаем из вас Ристори и Патти вместе! И вся Италия будет у ваших ног, и Лео вечно будет вас любить, и вы будете самая счастливая и самая прославленная женщина в мире!..
Но я качала головой; я знала, что это могло быть только мгновением, что я никогда уже не пропою так во второй раз и что я русская, русская всей душой, каждой мыслью, каждой жилкой, и что нигде я не могу жить, не могу быть счастлива вполне и долго, как только там, у себя в России, и даже именно в Москве, и что я все-таки уеду туда, хотя бы действительно вся Италия лежала у моих ног и Лео вечно бы любил меня. И вдруг меня так потянуло к себе домой… Все это время я совсем не думала об этом и нисколько не желала возвращаться; напротив, рядом с Лео я и сама точно перерождалась как-то, и минутами, когда, бывало, он пел, сидя у ног моих, свои старинные итальянские песни, которые я любила больше всяких опер, а вдали сверкало море – мне как-то не верилось, что я не жила здесь всегда, что я тут только на время и что рано или поздно, но я опять должна буду оторваться от всей этой красоты и вернуться к себе; тогда на меня нападало какое-то щемящее чувство, и страх, и жалость, и я не могла себе представить, как вернусь и начну жить там после этой чудной сказки, – и все мое – то есть Россия, Москва, семья, даже театр и отец – точно отходило в какую-то даль и казалось чужим и… почти неприятным.