Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 117 из 370

– О, ты не можешь этого понять! – воскликнула Ольга, взглядывая на него своими блестящими от одушевления глазами, точно с каким-то сожалением. – Тот только понимает это, кто уже испытал это сам, кто прошел чрез этот головокружительный успех артиста… А кто прошел чрез него, тот уже не может жить потом без него… Но слушай же… На приготовление мне было дано всего двое суток. За это время я уже не отрывалась от партитуры, и Лео страстно помогал мне. Он учил меня каждому непонятному мне слову; мы разучили с ним не только все наши дуэты, но все мои отдельные арии, речитативы, все, все до последней ноты, – и он увлекался все больше и больше и с восторгом уверял меня, что я буду иметь огромный успех. Я и верила, и не верила, боялась верить и боялась не верить. Я была в таком напряженном нервном состоянии все эти двое суток, что не могла ни есть, ни спать, ни думать, ни говорить ни о чем другом. Были, конечно, репетиции, даже три, из любезности ко мне, как мне дали это понять, потому что для других достаточно было и одной, – и как же меня оглядывали на них мои новые товарищи! Все решительно – и артисты, и капельмейстер, и его оркестр, и даже театральная прислуга – все знали, что я пою экспромтом, а главное, – и это, кажется, сильнее всего занимало их – что я русская, драматическая, а не оперная актриса. Когда я пела, мучительно боясь и конфузясь в душе, но на вид стараясь оставаться спокойною, я видела, как все жадно, с любопытством и сомнением следят за мной и перешептываются за моей спиной; некоторые относились с явным недоброжелательством, почти с насмешкой; другие же, наоборот, были очень любезны и как будто сочувствовали мне, ободряли и успокаивали, – и таких, представь, было большинство! Лео стоял все время подле меня, и я видела по его лицу, взволнованному и бледному, что он боится почти так же мучительно, как я сама; он не спускал с меня тревожных глаз, но при каждом удачном месте, при каждой удачной ноте его лицо принимало радостное выражение, и он обводил всех гордым, торжествующим взглядом.

Директор был ко мне очень любезен; это был лысый, жирный, короткий человечек, заискивающий и надменный в одно и то же время; он слушал равнодушнее всех; что касается его, то сбор на мой спектакль, о котором он успел уже протрубить на весь город, заранее нарочно разжигая во всех любопытство, был уже обеспечен, а до остального ему, кажется, было мало дела, тем более что он знал, что в случае и успеха, и фиаско я не буду петь больше одного раза.

И вот настал этот вечер! Боже мой, да нет, я никогда не сумею передать тебе все, что тогда испытала, что перечувствовала! Этого нельзя рассказать, это надо пережить самому, чтобы понять! Сколько бы я ни прожила, а тот вечер я всегда буду помнить как вчерашний. Мне кажется, что тогда я была в таком нервном состоянии, что, в случае неуспеха, способна была бы застрелиться, утопиться и бог знает чего наделать.

Перед началом спектакля Лео поминутно прибегал ко мне и, сжимая мои руки своими, тоже похолодевшими от волнения, умолял успокоиться и не бояться.

– Ты должна их покорить, и ты покоришь! – восклицал он страстно, с какой-то фанатической верой. – Ты увидишь, как только ты выйдешь и они увидят тебя, с ними будет то же, что было со мною. О! Я знаю их! Они станут твоими рабами, только не бойся!

Но я боялась!.. Еще утром мне самой казалось, что я их покорю, а теперь я уже почти не верила даже и тому, что они захотят меня слушать! Мне казалось, что когда я выйду и запою, то все они, сколько их там есть, вскочат и убегут, освистывая меня и требуя с директора обратно свои деньги.

Я только инстинктивно старалась одеться и загримироваться особенно хорошо. Я хотела быть хоть красивой, как для него, моего Лео, так и для этих итальянцев, которые обожают только две вещи – музыку и красоту!

– И макароны, – вставил Чемезов с иронией к итальянцам, к которым у него вдруг зародилась какая-то брезгливая антипатия, но Ольга не слушала его.

– Это большое счастье для певицы, – продолжала она, воодушевляясь все больше своими воспоминаниями, – а тем более для дебютантки, что в «Фаусте» она показывается публике раньше, чем поет; это хоть сколько-нибудь все-таки осваивает ее с той толпой, перед которой она должна потом петь. Когда я села за прялку в живой картине и меня осветили бенгальским голубоватым огнем, у Лео вырвался крик такого восторга, радости и счастья, что я невольно вздрогнула и почувствовала, как все бинокли направились в мою сторону; некоторые даже привставали и перегибались через спины соседей, чтобы только лучше разглядеть меня. Лео стоял прямо против меня и, казалось, точно замер, пораженный и очарованный; вместе с ним невольно замерли другие. Он схватил свой кубок и выпил его, не спуская с меня блестящих влюбленных глаз, с таким восторгом и вдохновением, как это мог сделать только или гениальный артист, или действительно страстно влюбленный человек, – и в тот миг, когда он, сбросив седую бороду и темный плащ, обернулся к публике уже молодым, прекрасным, преображенным, вся зала разразилась рукоплесканиями. Тут свет, наведенный на меня, потух, и я сошла с подмостков.

Санчио любезно подал мне руку и помог мне спуститься.

– Э, э, синьора, – сказал он с усмешечкой, – это хороший знак! Они простили ему любовь к вам. О! Итальянцы ревнивы, сеньора! Это верно! Старый Санчио никогда не ошибается; он возится с ними сорок лет и знает их как свои пальцы!.. Да, да, синьора, если бы вы им не понравились, так они бы ошикали его теперь за дурной вкус, который не намерены разделять. Но вы им понравились, и они аплодировали ему!

И он тихонько посмеивался, щуря свои хитрые заплывшие глазки, и потирал с удовольствием руки, видя, что я смотрю на него с недоумением и сомнением. Но представь, что как это ни странно, но, должно быть, это действительно было так, потому что Лео прибежал ко мне тоже совсем сияющий.

– О! – кричал он в восторге еще издали. – Половина дела сделана!.. Ты была так прекрасна, что я влюбился в тебя во второй раз, и они все тоже вместе со мною! Теперь не бойся уже ничего!

Когда я вышла в следующем акте, то случилось нечто неожиданное, я была уверена, что первый мой выход обойдется без приема, но и без шиканья, и вдруг случилось и то и другое.