Страница 116 из 370
Но я любила петь, и когда на второй год служила в Харькове, то у нас одновременно было две труппы, оперная и драматическая, и я несколько раз по собственному желанию исполняла небольшие партии, вроде Ольги в «Русалке» и Гориславы в «Руслане», но моей заветной мечтой была всегда Маргарита… Я спала и видела сыграть ее, хотя поставить «Фауста» в драме при наших силах было невозможно, и вот я стала мечтать о том, чтобы хоть спеть ее в опере. Мечтая об этом, я добровольно разучивала все ее арии, обдумывала каждое место ее роли и только ждала случая, чтобы спеть ее. Публика меня там очень любила и на мои оперные попытки смотрела не только снисходительно, но даже слишком любезно, и потому я расхрабрилась еще больше, и когда удобный случай настал, то есть наша примадонна заболела, я уговорила Ивана Максимовича, антрепренера, дать мне спеть Маргариту вместо нее. Сначала он колебался, боясь, что и я-то провалюсь, да и отец мой рассердится на него за это, но потом, понадеявшись на мои силы и на любовь ко мне публики, согласился и благословил. И вот я добилась своего и пела Маргариту! Я была так счастлива этим, что, благодаря увлечению, исполнила ее действительно недурно и хотя не отличалась, как певица, быть может, зато выкупила все игрой. По крайней мере, харьковчанам я так понравилась, что в продолжение тех двух недель, что Павловская была больна, я шесть раз пела Маргариту, и каждый раз все было полно, и на мою долю досталось столько аплодисментов и букетов, что я чуть совсем в оперу не перешла.
Вот этот-то случай я и рассказала как-то Лео; теперь он это припомнил, решив здесь заставить меня петь ее. Его так занимала мысль играть вместе со мной, петь в одной опере, что он умолял меня об этом все время, убеждая, что переучить партию по-итальянски, раз что я пела ее уже по-русски, ничего не значит, и уверял меня, что если я захочу, то могу сделать это в одни сутки. Он обещал помогать мне в каждой ноте, в каждом слове и самому пройти со мной все места по нескольку раз; но я была поражена его выдумкой и страшно трусила, хотя в то же время эта мысль нравилась и мне самой. Во-первых, нас, актеров, если мы долго не играем, тянет на сцену так же, как пьяницу к вину; а во-вторых, играть вместе с ним казалось мне таким наслаждением, что я готова была все перенести – и страх, и риск, и интриги, которые могли встретиться. Когда он увидел, что в душе я почти согласна, он пришел окончательно в восторг и бросился к директору, из которого делал все, что хотел, благодаря тому, что был ему нужен; он заявил, что нашел такую великолепную Маргариту, какой еще никогда не было и после которой Франческа Грациани умрет со злости! Конечно, тот, несмотря на восторженные уверения и клятвы Лео, был сначала все-таки в сильном сомнении; но потом, вероятно, мое русское имя, которое, впрочем, я не позволила выставить на афише, заменив его простым «синьора Ольга», подкупило его, и он сообразил, что это уже из одного любопытства может очень усилить сбор, а что если я и провалюсь потом, то сбор все-таки останется в кармане, а до другого раза они меня тогда не допустят. И дело было решено так скоро, что я не успела опомниться, как все уже было устроено, и отказываться стало уже невозможно. Тогда на меня напал такой страх, что я готова была бежать и из Венеции, и из Италии, и от самого Лео, только чтобы скрыться в какой-нибудь глуши, где меня нельзя уже было бы заставить петь на сцене вместо Франчески Грациани. Ты не можешь себе представить, какой страх нападает на нас, актеров, когда мы готовимся выйти в первый раз пред незнакомой публикой. Меня даже и у себя в России он охватывает каждый раз в каждом новом городе и даже в каждой новой роли, но тут я все-таки у себя дома, где меня все уже знают и любят, а там это был не только новый чужой город, но и чужая страна, чужой народ, чужой язык и чужая, совсем чужая публика, которая обо мне даже никогда не слыхала, и в довершение всего я выходила не в драме, к которой привыкла, а в опере! Притом же я предчувствовала, что если потерплю фиаско в публике, то такое же фиаско потерплю и у Лео. Я была уверена, что как он, с его горячей, впечатлительной натурой, еще сильнее способен увлечься мною в случае успеха, так в случае неуспеха непременно охладеет ко мне. Но с другой стороны, у меня разгорелась страсть артистки. Мне хотелось во что бы то ни стало победить эту чужую толпу, покорить ее, заставить ее рукоплескать себе, как рукоплескали мне свои, заставить ее понять, полюбить себя сразу в один вечер. О, ты не знаешь – это часто случается между актером и публикой; они иногда не только с одного вечера, но с одного действия, с одного какого-нибудь места даже, вдруг поймут и полюбят друг друга. Ни художник, ни писатель не могут так сильно чувствовать это, так ощутительно наслаждаться своим успехом, как мы, актеры, мы, получающие награду тотчас же по исполнении, и получающие ее громко, открыто для всех, сразу от тысячной толпы. О, ты не знаешь, сколько в этом наслаждения! Мне часто кажется, что жизнь других людей, лишенных этого, так вяла, так скучна, так бледна!..
– Ну, положим! – возразил Чемезов, с усмешкой покачивая головой.