Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 115 из 370

Он почти всегда был переодет крестьянином, рыбаком или гондольером: он, кажется, сознавал, что к красоте его – слишком идеальной и типичной, к этой голове, напоминавшей голову Антиноя, – не подходит современный сюртук или пиджак, и инстинктивно, с чуткостью и вкусом художника, искал ярких красок, больше гармонировавших с его красотой. К этим переодеваньям у него была положительно какая-то страсть, страсть итальянца, обожающего карнавал, и актера, невольно, уже по самой профессии своей, привыкшего к ношению разных костюмов. Он не довольствовался одним своим переодеваньем и часто упрашивал делать то же и меня. «Так мы будем свободнее, нас никто не узнает!» – умолял он и даже нарочно для этого принес мне костюм крестьянки.

Меня, положим, и без того никто не знал, но его знали все, и под видом крестьянина или рыбака он действительно меньше привлекал на себя внимание. Мы были с ним почти ровесники, а мне шел всего двадцать третий год, но он казался моложе меня. В его южной натуре, ленивой и пылкой в одно и то же время, была какая-то удивительная смесь мужественности с наивностью, почти ребячеством; он был горяч, вспыльчив, ревнив и, судя по тому злому блеску, которым загорались иногда глаза его, – я думаю, даже мстителен, и в то же время добр, кроток и доверчив, как ребенок; он мог убить, но мог и плакать, как дитя, вымаливая себе прощенье за какой-нибудь вздор. Все в нем – и восторг, и гнев, и тоска, и радость – были сильнее, чем заслуживало то, что вызывало их; он ничего не мог делать вполовину и отдавался всему, что делал или говорил, не только всецело, но даже слишком горячо; если б он не был южанин, то я сказала бы даже, что все его чувства были преувеличены, но в нем они были искренни; его натура была так своеобразна и нова для меня, так не похожа на те, к которым я привыкла среди своих, что каждый день возбуждала во мне все больше и больше интереса.

Он даже говорил как-то иначе, по-своему; в его манере выражаться была смесь красивой, поэтичной, почти восточной образности с простым народным, несколько грубым даже языком простолюдина. И то, что по-русски вышло бы, быть может, смешно и сентиментально, в итальянских звуках выходило так просто, красиво и гармонично, что походило на какую-то дивную музыку…

Каждый раз, что он пел, я была, конечно, в театре и сидела в маленькой боковой ложе, которую он нарочно оставлял для меня, потому что она была более других закрыта. И каждый раз это были самые восторженные минуты моей любви к нему: тут он являлся во всей силе своего очарования и красоты и к тому же он был баловнем всей этой толпы, которая рукоплескала и кидала ему под ноги цветы, а это всегда сильно действует, особенно на нас, женщин…

Все ловили звуки голоса его, как наслаждение, – а он пел мне одной, и глаза его искали только моего взгляда и улыбались мне одной… В эти минуты он был так хорош, что казался каким-то молодым, прекрасным богом, вдруг воскресшим из древней мифологии. И этот бог молился мне! И я испытывала за него такую тщеславную, счастливую гордость, что порой мне хотелось крикнуть им всем: «Он мой, мой!» – и никогда мои собственные овации не приносили мне такого захватывающего, головокружительного восторга!

А он выбегал на вызовы нетерпеливо, почти сердясь, когда они затягивались, и едва спектакль кончался и публика расходилась, он спешил ко мне в ложу и со своей страстной, несдерживаемой горячностью бросался предо мной на колени и осыпал поцелуями мои руки, клянясь, что пел так хорошо только потому, что я слушала его, и называл меня своим вдохновением, своей музой и гением…

Я рассказала ему, что я тоже актриса, и это привело его в такой восторг, что он только и мечтал о том, как бы увидеть меня на сцене. Он расспрашивал меня, что играла я, какие роли, и радовался, как ребенок, когда я называла ему между прочими Дездемону, Джульетту или Маргариту Готье.

С тех пор он стал просто бредить тем, чтобы увидеть меня на сцене; он заставлял меня говорить по-русски целые монологи из «Ромео и Джульетты» и не спускал с меня при этом блестящих, восхищенных глаз, угадывая чутьем, по одному какому-нибудь движению или мимике, какое место говорю я, и шептал его за мной по-итальянски.

Мы вдвоем разыгрывали с ним целые сцены, и звуки русского языка поражали и восхищали его, как что-то совсем новое и необыкновенное. Но иногда, чтобы сделать ему удовольствие, я выучивала эти местечки по-итальянски, и тогда это так трогало его, что он чуть не плакал и уверял, что не успокоится, пока не увидит меня на сцене. Я смеялась над ним – так необычайно казалось мне это желание, и вдруг оно осуществилось, да так неожиданно, так внезапно, что до сих пор я не могу понять, как могла тогда на это решиться.

Та певица, которая пела Травиату и все первые партии, заболела, то есть, вернее, перессорилась со всеми: и с антрепренерами, и с Лео, и с другими товарищами. Я подозреваю, что она была сильно неравнодушна к Лео и как-нибудь – что было, в сущности, очень нетрудно, – узнала про меня, потому что вдруг стала капризничать, делать всем сцены и наконец объявила, что не будет больше петь в одних с ним операх. Она сказалась больной, – заперлась дома, и как старый Санчио, их антрепренер, ни упрашивал ее перестать дурить, не соглашалась и говорила, что скорей умрет, чем будет петь вместе с ним. Не знаю, может быть, это была ревность не женщины, а зависть актрисы, которую публика принимала холоднее, чем ее соперника, только она сдержала слово.

Сначала все потеряли головы и не знали, что делать, потому что заменить ее сразу было некем. И вот тут-то моему Лео вдруг пришла в голову сумасбродная идея – заставить петь вместо нее меня! Ты удивляешься? Конечно, это было дерзко и рискованно, но у него было к этому маленькое основание. Видишь ли, в молодости у меня был очень недурной голос и я даже довольно долго училась петь, хотя особенно серьезно никогда к этому не относилась, потому что отец находил, что выдающейся певицей я все-таки никогда не буду, да и, кроме того, он сам всю жизнь провел в драме, и меня ему хотелось посвятить ей же.