Страница 114 из 370
– Да, – сказала я, невольно протягивая ему руку, – останемся всегда друзьями; право, я часто даже не знаю, кого люблю больше, тебя или Сергея?
– Ну, вот и отлично! – сказал он. – Я всегда хотел иметь сестру, и ты с самого же начала стала для меня именно этой сестрой, милой и дорогой мне, самой милой из всех женщин, которых я знаю и люблю. А иначе я никогда и ничем не считал тебя связанной со мною.
– А я тебя! – сказала я, и мы обнялись и поцеловались с ним так искренне и горячо, как до сих пор это случалось только между мной и отцом или Сергеем, и никогда я не любила его так, как полюбила его с этой минуты, и такое чувство так и осталось у меня к нему потом уж навсегда.
Он в то же утро уехал в Рим оканчивать свою большую картину, и я провожала его.
Он решил, что останется там месяца два-три и вообще не уедет из Италии, пока не уеду из нее и я, и взял с меня слово, что при первой опасности или какой-нибудь неприятности я тотчас же дам ему знать и вообще время от времени буду писать ему.
– А зато, – сказал он мне на прощанье, – как ты потом Джульетту сыграешь!.. Теперь, когда любила самого Ромео!
И это вышло правдой: когда я вернулась, Джульетта стала одною из самых моих любимых ролей; она напоминает мне те дни…
– Ну, – прервал ее Чемезов сухо, – я не понимаю твоего г-на Орлина: оставить молоденькую, увлекающуюся и неопытную женщину, которую вдобавок ему доверили из дома, одну в чужом городе, в чужой стране, для того, чтобы она могла завязать роман с каким-то итальянцем… тоже, признаюсь…
– Во-первых, – прервала его Ольга запальчиво, – это был «не какой-то» итальянец, а известный певец, которого знала вся Италия; а во-вторых, Орлин не бросал меня одну, а нарочно, чтобы не оставлять меня одну, как я уже сказала тебе, остался в Риме, откуда я каждый день, в случае чего-нибудь, могла вызвать его… Пожалуйста, никогда не задевай его при мне: это мой самый дорогой друг… И наконец, не забывай, что мы – артисты, то есть действительно не совсем обыкновенный народ, что у нас свои взгляды, свои понятия, которые, очень может быть, совсем не походят на ваши… Нет! – воскликнула она с раздражением. – Я знала, что лучше тебе не рассказывать, я говорила, что от этого будет только больно и тебе, и мне…
Но Чемезов заставил ее все-таки продолжать, и она повиновалась сначала неохотно и вяло, но постепенно опять все больше и больше увлекаясь собственными воспоминаниями.
– Все это в рассказе выходит так вяло и бледно, – сказала она с неудовольствием, – в словах нет ни краски, ни яркости, ни колорита, а там, под этим небом, все блещет и горит в ярких лучах. Что бы я тебе ни сказала, все это будет уже не то, да я и не сумею даже рассказать подробно, день за днем, что мы делали, о чем говорили; это, знаешь, похоже на то впечатление, которое остается иногда после какого-нибудь причудливого сна, в котором реальность так перемешается с фантазией, что выходит что-то вроде волшебной сказки, и когда проснешься, то кажется, что сон весь еще жив и ярок в памяти, а начнешь рассказывать – и все как-то спутывается, и ничего не выходит… Так и здесь… Я тебе, между прочим, уже сказала, что это продолжалось очень недолго, всего три недели; да так оно и следовало: если бы это затянулось, то потеряло бы всю свою прелесть и стало бы обыкновенной и даже пошлой историей.
– Как же вы говорили? – спросил Чемезов не без удивления.
– Да, – засмеялась Ольга, – в этом-то и есть загадка и сила любви! Положим, я и тогда уже говорила немного по-итальянски, потому что подучилась еще в первый свой приезд, но говорила все-таки плохо, – а он не говорил никак, кроме как по-итальянски. И представь, мы отлично понимали друг друга, да и, кроме того, лицо его было так оживленно, так полно мимики и подвижности, что я читала по нему, как по своим ролям, и оно подсказывало мне за него все, чего я не понимала на словах. Он рассказал, как заметил меня тогда в толпе в театре и как почему-то его поразило мое лицо и особенно глаза… Но все, что он мне рассказывал об этом, было так похоже на то, что я сама почувствовала, увидев его, с той только разницей, что я не верила тому, что мы можем узнать друг друга, и сомневалась в этой так неожиданно вспыхнувшей во мне любви, не говоря уже о его, а он с пылкостью итальянца поверил этому с первой же минуты и тут же решил во что бы то ни стало разыскать меня. Я никогда не могла хорошенько понять, как он умудрился так скоро найти меня, но он уверял, что разыскал бы меня, даже если бы я вовсе уехала из Италии, а не только здесь, в Венеции, где первый же гондольер подле их театра указал ему того, с которым уехали русский художник с дамой в большой белой шляпе с голубым пером… Он с чуткостью артиста угадал, что я иностранка; но открытие, что я русская, привело его совсем в восторг: для него роман с русской был так же нов и интересен, как для меня – с итальянцем. Он говорил, что полюбил меня с первого взгляда и сразу почувствовал, что я именно та женщина, о которой он всегда мечтал; он говорил, что встреча наша была заранее предназначена в нашей судьбе, и разные тому подобные вещи, которые он произносил с таким искренним убеждением, с такой наивной страстной уверенностью, как это может говорить только южанин, всегда немного похожий на пылкого, увлекающегося ребенка. Но тогда я не замечала этого, и все казалось мне так просто и естественно, что я и сама почти верила в то же самое, хотя в то же время как-то смутно сознавала, что все это не более как какой-то чудный бред и что длиться это не только вечно, как воображал он, но даже и долго не может, потому что в конце концов это все-таки же как-то все неестественно. При всем моем увлечении я не могла слиться с ним вполне и стать вдруг из русской, настоящей кровной русской – итальянкой, чуждой мне по духу и по крови, как он не мог переродиться для меня и обрусеть только потому, что влюбился в русскую; начать с того, что я не могла остаться навсегда в Италии, он не мог уехать навсегда в Россию; и хотя в те дни все в нас звучало так гармонично друг с другом, как если бы мы действительно были рождены друг для друга, но для того, чтобы это длилось так всегда – между нами все же стояла какая-то преграда, стена, которую при всем желании мы не могли бы ни разрушить, ни перейти уж хотя бы по одному тому, что родились и выросли слишком далеко один от другого. Но пока я не хотела думать ни о чем подобном и только наслаждалась.
Каждое утро, почти на заре, он приходил за мной, и мы садились в гондолу и уплывали далеко в море.