Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 113 из 370

Но тут я захлопнула окно и отошла вглубь комнаты. Мне было стыдно и досадно на саму себя, что я так ребячусь и воображаю бог знает какой вздор… Я всегда любила мечтать, и воображение мое очень склонно разгораться и играть до такой степени, что иногда его яркостью и силой я могу создавать себе в голове целые века, прошедшие и будущие, разные местности, процессии, народы, которых никогда не видала и не знала, но которые, благодаря ему, вдруг встают и проходят предо мной с такой живостью и яркостью, точно я сама жила среди них. Мне нравится эта способность в самой себе, я люблю ее и скучала бы, если бы вдруг утратила ее… Но тут было совсем другое, и я не хотела поддаваться. Я нарочно спокойно переоделась в ночной пеньюар, заплела себе на ночь, как всегда, косу, не думая и не позволяя себе думать о всем этом… Но в комнате было страшно душно, и заснуть с закрытым окном не было возможности; тогда я снова распахнула его… И невольно отшатнулась назад… Он стоял в гондоле прямо против меня, почти на уровне моего окна, и в ту минуту, как я распахнула его… он поднял ко мне руки, и я… и я невольно протянула к нему свои…

Ольга остановилась и замолчала, смотря пред собой вдаль влажными от блеска глазами и с какой-то блуждающей улыбкой на лице.

– Ну и что же? – резко сказал Чемезов.

– Помнишь, – сказала она рассеянно и мечтательно, – как это в «Сне в летнюю ночь»: «…распустилась коса, и не помню, что было со мной…» Знаешь, что это может быть правдой… Представь, я тоже как-то не помню, долго ли он стоял так у моего окна, что говорил мне и говорил ли даже… Я машинально сидела на подоконнике окна и машинально смотрела на него, сознавая только как-то неясно и в тумане, что он, эта мечта, прекрасная, как его родина, стоит тут подле меня и говорит мне о любви…

Помню только, как вдруг стукнуло где-то рядом окно; я вскочила, как разбуженная, и поспешно захлопнула опять окно…

Помню еще, что всю ночь я видела его во сне, и сны эти были так прекрасны и волшебны, что лучших я никогда еще не видала…

Наутро – самое раннее утро, когда кругом еще была тишина и солнце только что вставало, – меня разбудила чья-то песня, прекрасная, как и мои сны, – я разом проснулась и узнала его голос; он пел где-то почти рядом со мной… Я бросилась к окну – и в ту же минуту пышный букет роз влетел в мою комнату и упал подле меня… Он пел, стоя опять в гондоле и одетый как простой гондольер, прямо против моего окна, и розовый отблеск солнца освещал и его, и воду канала, и старые, точно седые, и мохнатые стены дворцов, и все в этом свете казалось розовым и озаренным…

Боже мой, какое это было чудное утро! И никто никогда еще не пел моему пробужденью такую дивную песню…

Я взяла его розы, душистые и влажные от утренней росы, и целовала их, пьянея от аромата… Они еще и до сих пор хранятся у меня – но теперь это уже засохшие, сморщенные старушки – а тогда! О! «Как хороши, как свежи были розы»!

И вот счастье началось! Оно влетело вместе с этими розами и было так похоже на них! Такое же прекрасное и такое же короткое! И умерло почти в тот же день, как завяли они…

Я одевалась и пела, точно счастливая девочка, охваченная первым, не думающим, не рассуждающим, безумным счастьем… Его гондола уплыла, но я уже знала, что она вернется и что он мой! Мой вместе с его красотой, Венецией и чудным голосом!

Я забыла и об Орлине, и о Москве, или не то чтобы забыла, но как-то не думала об этом: они вдруг стали казаться мне какими-то далекими и чужими, и я знала только одно, что с Орлиным все кончено и что я должна сейчас же сказать ему это. И это было единственно, что смущало и тревожило мой дивный сон… сон, потому что все это было слишком хорошо для действительности! Орлин пришел очень скоро, едва я успела одеться; он вошел спокойно, точно ничего не случилось, и мы поздоровались как всегда, целуя друг друга в лоб. Он увидел розы и усмехнулся.

– А! – сказал он. – Вот уже и цветы…

Я стояла против него и думала, знает он или не знает; по его фразе и лицу мне казалось, что знает, хоть я не понимала, откуда он узнал так скоро; но думать об этом мне не хотелось, – я сама чувствовала, как горят у меня от счастья глаза и невольно улыбаются губы.

– Итак, – сказал он вдруг, пристально взглядывая на меня, – наше путешествие, значит, расстроилось и ты со мной не едешь?

Меня поразило, как он скоро это угадал; я потерялась в первую минуту и молчала: он тоже молча, с какой-то грустной, нежной улыбкой смотрел на меня. Я сознавала, что должна что-нибудь сказать ему, но сказать мне было нечего, и я машинально сказала первую фразу, пришедшую в голову:

– Что ты теперь будешь думать обо мне?

– Ничего, – сказал он спокойно, – ничего дурного и ничего нового. Для первого я тебя слишком люблю и уважаю, как друга и человека, а для второго – слишком знаю твою натуру! Я даже думаю, что знаю тебя лучше, чем ты сама себя. То, что случилось, тебя удивляет, а меня нисколько; я всегда был готов к чему-нибудь подобному… Ты – одна из тех натур, которые не могут жить без страстных порывов и увлечений, и я только удивлялся тому, как долог на этот раз был твой спокойный промежуток.

Он и прежде не раз говорил мне нечто в этом роде и, конечно, в этом было много правды, но я боялась, что на этот раз дело слишком уже близко коснулось его самого, и он неискренен в своем спокойствии и, быть может, в душе раздражен и возмущен гораздо сильнее, чем высказывает это…

Но он засмеялся, когда я сказала ему это, и нежно, как любимую свою сестру, обнял меня.

– Нет, – сказал он, – мы с тобой всегда были скорей друзьями, чем любовниками, и уж конечно, я не пущу пули ни в него, ни в себя, ни в тебя. Я не говорю, что мне это совсем безразлично, – понятно, нет, и, конечно, я предпочел бы, чтобы наш план не расстраивался и мы продолжали бы наше путешествие, как и прошлый год; ты единственная женщина, с которой я люблю путешествовать, да и для тебя это было бы очень полезно; но я знаю, что если теперь тебя насильно оторвать и увезти, то путного все равно ничего не выйдет, – напротив, для тебя, как для артистки, это отчасти даже очень хорошо. Тебе надо узнавать жизнь как можно шире, с самых разнообразных ее сторон. Бери свои вдохновения повсюду, как пчелы – мед. Я знал, что ко мне, как к любовнику, ты скоро охладеешь, уж хотя бы потому, что я сам никогда не был страстно влюблен в тебя, не говоря уже о тебе! Зато у тебя нет более искреннего и верного друга, чем я, – и менее эгоистичного, как видишь! – прибавил он смеясь.