Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 112 из 370

И я помню, как испугалась, и мне стало стыдно и страшно того, что он угадает сейчас, что делается со мной; я стала притворяться, смеяться, шутить, но мне это было так трудно, что я чувствовала сама, как неестественно все это выходит у меня, и он, должно быть, понял это, потому что сказал мне с каким-то странным выражением:

– Лучше уж не принуждай себя!..

Тогда я перестала притворяться и замолчала. Начался второй акт.

Мой певец опять вышел и опять пел, стоя прямо против меня, и глаза его, уже не отрываясь, смотрели на меня; это уже не казалось мне и не могло быть случайностью. Он точно говорил мне что-то, точно пел для меня одной. И мне делалось все более жутко и сладко в одно и то же время; я боялась глядеть на него и уже не могла не глядеть…

Но когда я нарочно пересиливала себя и отводила глаза в другую сторону, он тотчас же замечал это и переходил туда, куда смотрела я, и голос его точно звал и укорял меня… И я опять невольно поднимала на него глаза и встречалась с его взглядом; тогда он улыбался и голос его звучал еще прекраснее… Так шло до самого конца. Когда все кончилось и Орлин, взяв меня за руку, начал пробираться в толпе к выходу, я шла, как во сне, и не верила, что все это был один только вечер, что теперь все кончилось, и я, быть может, уже никогда не увижу его. Мне казалось, что это была целая жизнь, моя жизнь, что я сама только что играла с ним эту Травиату… Я невольно оборачивалась, чтобы взглянуть на него еще раз, и каждый раз встречалась с его глазами, печально глядевшими мне вслед, – точно и ему также было жаль, что я ухожу, точно и он боялся также, что никогда не увидит меня больше.

Мы вышли и сели в гондолу. Ночь была темная, душистая, почти жаркая еще; мы ехали молча – я не могла принудить себя говорить. Орлин тоже молчал. Луна еще не вставала, и только небо, темное и глубокое, было усеяно яркими южными звездами; я так живо помню, как мы ехали, как эти звезды, дрожа, отражались в воде каналов и разбивались золотистыми искрами под взмахом весла; как дома, дворцы, высокие выгнутые мостики, которыми мы проплывали, вырезывались в воздухе какими-то фантастическими силуэтами.

Мне было как-то странно… странно сознавать, что

я

– русская, москвичка – очутилась почему-то здесь, в этой Венеции, на этих каналах, и почти люблю уже чужого, незнакомого мне человека, какого-то итальянца-певца. Я сама себе казалась какой-то чужой, не своей. Мне казалось, что это была не я, а кто-то другой, точно мой двойник. И так странно непривычно было все и кругом, и на душе… Грезилось даже, что будто я сама родилась и жила всегда здесь, в этой Венеции, но не теперь, а когда-то очень, очень давно, двести-триста лет тому назад.

Из театра возвращалась публика, и нас все обгоняли гондолы, то полные народом, шумливые и веселые, проезжавшие мимо с песнями и смехом, то таинственные и молчаливые; от их разноцветных фонариков по воде тянулся длинный блестящий след… А я все ждала, что он тоже сейчас обгонит нас, заглянет к нам, и я опять увижу его.

Но его не было, и мы молча доехали до нашего отеля. Это была старая, немодная гостиница, переделанная из какого-то полуразрушившегося дворца, оригинальная и сумрачная, но Орлин любил ее.

И вдруг в ту минуту, как мы подъехали, я точно проснулась; вспомнила, зачем приехала сюда и что такое для меня Орлин… и мне стало так страшно и стыдно, и противно, что хотелось бежать от него куда-то, как от какого-то страшного кошмара во сне… Я помню, как мы шли по коридорам, уже полутемным от спущенных ламп, и как я мучилась каким-то болезненным, нервным, почти паническим страхом… я представляла себе, как мы сейчас дойдем до моей двери, как он отворит эту дверь и войдет туда… вместе со мной… и мне казалось, что если только он дотронется до меня, то я закричу, ударю… убью его даже!..

Когда мы остановились и он наклонился над замком, просовывая туда ключ… я помню, как у меня стучало сердце и похолодели руки.

Но он отворил дверь, вошел, зажег свечу, опять пристально взглянул на меня и сказал каким-то совсем особенным голосом, сухим и резким, каким никогда не говорил со мной:

– Ну, ты, кажется, слишком утомилась после дороги; тебе лучше всего скорее лечь и заснуть. Спокойной ночи!

Он холодно пожал мне руку и ушел к себе. Едва он ушел и я сняла шляпу, мой страх прошел; я разом успокоилась, и мне стало совестно и смешно, что я только что так поддалась какому-то глупому, нелепому чувству; мне даже хотелось пойти позвать Орлина и рассказать ему обо всех глупостях, нашедших на меня, но потом я подумала, что успею еще завтра рассказать ему обо всем этом, и мы вместе с ним посмеемся над моей причудой. Спать мне тоже не хотелось, я была вся еще слишком взволнована. Я села у окна, решив, что если увижу Орлина тоже подле окна, то теперь же кликну его. Наши комнаты были почти рядом, всего через одну, и обе выходили на канал; но его не было, и только невдалеке от его окна была маленькая пристань гондол, и оттуда слышались голоса собравшихся там гондольеров, и в темном воздухе вспыхивали огоньки их коротеньких трубок. Я машинально глядела на эти огоньки и прислушивалась к их гортанным итальянским голосам – и опять мне было как-то дико сознавать, что я здесь, в Италии, а не у себя в Москве, где так привыкла быть… Потом кто-то подъехал, и плеск весел сначала сливался в тишине ночи с голосами, а потом оборвался и затих; кто-то подъехал к пристани, и на минуту голоса там замолкли, а потом снова возобновились, но как-то тихо и неуверенно, точно кто-то о чем-то расспрашивал и ему тихо отвечали… И вдруг мне пришло в голову, что это он, мой певец, разыскивает меня, но самой стало смешно своих детских фантазий, хоть сердце все-таки же невольно забилось, несмотря на то что я говорила себе, что все это вздор и нельзя так поддаваться ему, а сама невольно прислушивалась и вглядывалась в темноту, где силуэты людей почти сливались с воздухом. Слышно было, как кто-то один побежал к отелю, стуча башмаками по каменным плитам, но не к главному подъезду, а к маленькой калитке, ведшей в сад и во двор. Потом чей-то голос тихо и осторожно стал кликать «Джиовани», и чрез несколько минут Джиовани, должно быть, вышел, потому что у калитки послышалось уже два тихих совещавшихся о чем-то голоса, и потом уже двое побежали по переулку назад к пристани…