Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 111 из 370

– Ну, вот слушай! В Венецию я приехала и с моим милым Орлиным встретилась так, как до тех пор встречалась только с Сергеем, когда мы, бывало, подолгу не видались. Я даже расплакалась от радости, что снова вижу его, снова свободна, как птица, далеко от всех наших театральных интриг, снова под чудным небом, в чудном городе, с моим милым другом, а впереди опять, точно в сказке, целая перспектива новых путешествий, впечатлений, счастья, радостей и любви! Как же было не радоваться! Мы с ним и радовались, и целовались тут же на вокзале, и я даже не захотела ехать в гостиницу переодеваться. Мы отдали мои вещи, велев отвезти их в тот отель, где он стоял, а сами сели в гондолу и велели возить нас по всем их узеньким грязным каналам, от которых так скверно пахнет и которые все-таки же прелестны, несмотря ни на что, ни даже на эти миллионы гадких мокриц, которые усеивают все нижние стены домов.

Мы так были рады друг другу, столько нам надо было рассказать, что казалось, года мало было для передачи всех тех впечатлений, которые мы пережили порознь и которыми я уже привыкла и любила делиться с ним!

Ему так хорошо было рассказывать, он так умел понимать! Весь день мы только и знали, что рассказывали друг другу обо всем, что случилось за это время, волновались, перебивали один другого, расспрашивали и не заметили, как настал вечер. Тогда мы вздумали отправиться в театр, в первый, который попадется по дороге.

Это оказался маленький, второклассный театр; в нем не было даже постоянной труппы, но в то время из Милана приехала туда одна прекрасная оперная труппа и давала там временно свои представления.

Я была очень довольна, что мы попали в оперу, потому что надо тебе сказать, что если я долго не слышу музыки, то у меня в душе делается точно какое-то пустое место, которое точно ноет и тоскует и просит звуков. В Италии подобное чувство во мне всегда особенно сильно – там да еще у нас тоже иногда, знаешь, где-нибудь в глуши, в деревне, в серенький пасмурный денек… Так и хочется запеть тихонечко «Не одна во поле-то дороженька» или хоть услыхать откуда-то издали заунывную, жалобную какую-нибудь песню, знаешь, такую, чтобы за сердце тоска взяла и плакать захотелось бы; а там, под этим жгучим синим небом, вокруг этих страстных, живых, смуглых лиц, хочется уж, наоборот, не заунывного, за душу хватающего напева, а звуков радостных и громких, полных страсти, любви и вдохновения!

А в тот день мне этого как-то особенно сильно хотелось, и вот мы с Орлиным взяли билеты, пробрались в первый ряд и сели.

Я люблю эти маленькие итальянские театрики; в них как-то совсем особенно чувствуешь себя, да в них и публика-то совсем особенная – не такая, как наша, северная, а живая, страстная, впечатлительная, несдержанная, подчас даже чересчур резкая, она вся точно бурлит страстями, вся дышит своей южной, горячей жизнью, так и прорывающейся в каждом крике, в каждом движении. Мне кажется, что она уже сама собой вдохновляет артиста, потому что действительно сливается с ним, действительно живет вместе; вместе страдает, любит, дышит, кажется, одним дыханием! Пред такой публикой играть – наслажденье! Она или уже любит артиста – и тогда готова вознести его на своих руках, венчать как героя, поклоняться ему как богу, забрасывая лаврами и цветами, или же ненавидит и презирает, – и тогда ему уже плохо, она не станет церемониться. Я только раз в жизни играла перед ней… но этого раза не забуду никогда. Так вот, попали мы как раз в один из подобных театриков, где в антрактах публика ест апельсины, курит отвратительный табак и громко смеется и шутит друг с другом, а во время представления, если оно ей только нравится, вся замирает в каком-то сладком очаровании.

Давали их излюбленную «Травиату», и надо им отдать справедливость – шла она у них прекрасно, как только может идти у истых итальянцев, которые точно родятся музыкантами, певцами, и где часто выходной певец на крохотные партии знает и любит музыку лучше многих наших премьеров, а уж поет, конечно, с гораздо большим вкусом и пониманием, чем большинство из них.

Травиату пела какая-то некрасивая, высокая, черноволосая итальянка. И одета она была так смешно и скверно, в каком-то старом ярком атласном платье с поддельными камнями вместо бриллиантов, и шея у нее была такая худая, длинная, черная, а когда она пела, жилы на ней вздувались и точно разбухали. Но как она играла, как она пела! Я сама актриса, готова руки была ей со слезами целовать! Никто и не замечал ее старых, смешных платьев и костлявых рук – она всех покорила, всех заставила жить с собою! А между тем она вовсе не считалась важной примадонной и никогда не была знаменитостью. Я сама не понимаю, почему это произошло: может быть, она была для этого слишком некрасива, может быть, не повезло, но вероятнее всего, просто потому, что в Италии так много талантливых артистов, к ним так все привыкли, что они уже не поражают больше как редкие исключения!

И вот вышел Арман… Когда он вышел, я просто онемела, он точно сразу парализовал меня. Это была такая дивная красота, что даже Орлин, художник, и тот поразился… А когда он запел… Боже мой, что это был за голос! Никогда уже потом не слыхала я такого голоса! Веришь ли, когда он пел, в душе поднимался такой восторг, такое сладкое упоение, что хотелось плакать, молиться, хотелось умереть в каком-то экстазе, как в дивном сне… и любить… любить… каждый звук его пел о любви и поднимал в душе любовь.

Я тебе даже не сумею сказать, какой он был актер – плохой или гениальный, как играл: дурно ли, хорошо ли… в этих звуках все забывалось… Я только слушала его, как очарованная, только видела его лицо, и даже не лицо, а глаза, эти глаза, прекрасные, как поэма! И он тоже почему-то смотрел на меня… Сначала я думала, что это так только кажется мне, что это простая случайность, просто оттого, что я сижу прямо против него. Но он все смотрел! И когда первый акт кончился, занавес упал и публика стала аплодировать и вызывать его и Травиату, я все еще была как во сне и не могла понять, зачем они так кричат и отчего он больше не поет. Помню только, как Орлин, восхищаясь его голосом и красотой, сказал мне:

– Да, такие головы редкость; вот кабы списать его!

Он звал меня выйти немного на воздух, но мне не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни думать ни о чем… Я осталась, а Орлин пошел и принес мне апельсинов и рассказывал о чем-то; но я не понимала хорошенько, о чем он говорит, и только машинально улыбалась в ответ, но вдруг он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Какое у тебя странное лицо стало!