Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 110 из 370

– Орлин? – воскликнул Чемезов с удивлением, и вдруг с необычайной ясностью вспомнил некоторые его картины, которыми, бывало, любовался когда-то на выставках, не подозревая того, что имя этого человека со временем так больно уколет его.

– Да, Орлин, – спокойно повторила она, – мы с ним остались дружны до сих пор и видимся каждый раз, что он приезжает в Москву, а время от времени и переписываемся. Я и теперь люблю его почти так же, как любила тогда, и это, вероятно, оттого, что я никогда не была влюблена в него, да и он в меня тоже; но зато мы так понимали друг друга… Лучше его никто никогда не понял меня.

– Где же ты с ним познакомилась?

– В театре, конечно, все там же. Я играла Дездемону, и в антракте один мой знакомый привел его ко мне в уборную и познакомил нас. Мне он сразу понравился, то есть не как мужчина, которым я склонна была бы увлечься, но как человек, как друг, каким я сразу как-то почувствовала его для себя. У нас с ним было много схожего и в натурах, и во взглядах; для любви это не годится, но для дружбы хорошо. Он был свой брат, артист, и мы с ним действительно скоро совсем сдружились. Дома он тоже всем понравился, особенно отцу. Он начал писать с меня большую свою картину. И это тоже сближало нас. Мы с ним много говорили, спорили; он находил во мне большой талант, но доказывал, что он еще слишком мало обработан, что я недостаточно образованна, мало видела, мало читала, и убеждал меня поехать путешествовать, чтобы видеть и те страны, и те народы, героинь которых мне так часто приходилось изображать; а также посмотреть, поучиться кое-чему у других европейских артистов. Он стал уговаривать меня ехать вместе с ним в Италию и во Францию, куда он тогда собирался. Отец тоже разделял его мнение, тоже советовал мне ехать путешествовать; сам он никогда не бывал за границей, ни у кого ничему не учился, но для меня хотел всячески «расширить», как он выражался, дорогу. И вот я собралась, и мы с Орлиным уехали; уехали вместе, как два товарища, как попутчики. Он нарочно повез меня дальней дорогой, через Константинополь и Афины, чтобы дать возможность видеть мне как можно больше. Я нигде не бывала, даже моря никогда не видела и, конечно, всем страшно интересовалась, всем поражалась и увлекалась. Орлин всю Европу объездил и знал ее как свои пять пальцев; лучшего гида, товарища и наставника придумать нельзя было; он мне все объяснял, все показывал, все заставлял подмечать и наблюдать, и мы целые дни проводили вместе: то на море, то в музеях, то на улицах, среди новой мне природы и толпы. В Италии мы особенно долго прожили, всю ее объездили, – он особенно ее любит, – а затем поехали в Париж. Там мы жили совсем по-студенчески – дома только спали, а дни все проводили на улицах, в галереях, дворцах, вечера же в театрах; он нарочно водил меня смотреть всех лучших артистов. Это было чудное и полезное путешествие; я и не заметила, как прошли три месяца, и так жаль было возвращаться. В пути мы невольно сблизились, да и нельзя было иначе: все – и настроение, и природа, и впечатления – все вливало в нас любовь и толкало друг к другу. Раз – это было в Неаполе – мы стояли на балконе и смотрели на море, все залитое луной; ночь была так хороша, так волшебна, что он невольно обнял и поцеловал меня впервые не как товарища, а как женщину. Мы не были страстно влюблены друг в друга, но оба были еще молоды, красивы, и прелесть нашего путешествия была бы неполна, если бы мы не сделались любовниками. Но мы и в любви даже оставались больше друзьями, чем влюбленными. Наконец наступило мне время возвращаться домой – в тот год я только что поступила на московскую сцену, и мне надо было еще заняться с отцом и хорошенько подготовиться к началу сезона, а он ехал в Египет. До Вены он проводил меня, и там мы расстались без слез, без упреков, даже без тоски, но зато с самым хорошим и искренним чувством друг к другу на душе. Он посадил меня в вагон, мы обнялись, поцеловались в последний раз и разъехались в разные стороны – более, чем когда-нибудь, искренними друзьями. Но весной мы решили опять съехаться в Вене, чтобы оттуда ехать вместе в Германию, Англию и Испанию, куда ему непременно хотелось свозить меня. Я вернулась домой и занялась своим делом; переписывались мы то часто, то редко, то огромными письмами, то короткими записками, словом, как бог на душу положит; но ни я его, ни он меня не считали связанными друг с другом; нам в голову не приходило ревновать один другого, и мы нисколько бы не удивились и даже, верно, не огорчились, если бы один из нас увлекся бы кем-нибудь. Мы верили только дружбе друг друга и единственно в ней считали себя связанными. Но в то же время я никогда не понимала и не признавала связей без любви или хоть увлечения по крайней мере, а обстоятельства сложились так, что за всю ту зиму я ни разу даже и не подумала о любви. Не знаю, как он, – я его никогда об этом не спрашивала, – а у меня было слишком много работы, хлопот и неприятностей по театру. Вообрази, что, несмотря на все влияние отца, на всеобщую любовь и уважение к нему, несмотря даже на мои успехи в публике, мне за ту первую зиму в Москве пришлось пережить столько закулисных интриг, зависти и недоброжелательства, что я совсем было потерялась и чуть не бросила Москву и не уехала обратно в провинцию. Но у отца было больше энергии и опыта, и он не пустил меня. Он знал, что в конце концов ко мне привыкнут и примирятся с тем успехом, которым я многим в труппе мешала, и все само собой кончится и успокоится.

Я осталась и мало-помалу, хотя с большим трудом и неприятностями, но завоевала себе место и права; зато уже мне было не до увлечений и любви. Весной я опять была свободна и могла уехать. Орлин ждал меня не в Вене, а в каком-то маленьком итальянском местечке, где вздумал писать картину, и должен был встретить меня только в Венеции. И вот я могла опять ехать к нему, чтобы продолжать наше прелестное путешествие…

– Но не поехала? – прервал ее Чемезов, думая, что роман ее с Орлиным больше не возобновился.

– Нет, поехала, – сказала Ольга, угадывая его мысли и смеясь, – «но» случилось уже после и совсем не поэтому!

– А почему же?