Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 109 из 370

– Кто знает… – сказала она печально; но он крепче прижал ее к себе, точно убеждая, что, каково бы ни было ее прошлое, оно не оттолкнет его от нее, и он сумеет найти в себе силу и любовь к ней, чтобы понять, простить и оправдать ее пред самим собой теперь, когда так любит ее и так счастлив с нею.

Но она точно не верила и боялась и, молча прижавшись к его щеке своей щекой, задумчиво смотрела на огонь.

XII

– Что же мне рассказать тебе? – спросила она наконец, тихо и неохотно.

Сердце Чемезова дрогнуло, и ему опять стало чего-то стыдно и страшно.

– Расскажи, как ты… полюбила в первый раз?.. – сказал он, отводя взгляд с ее лица.

– Ну, это было так просто, – сказала она почти пренебрежительно, – что и рассказывать нечего. Мне было девятнадцать, ему двадцать два; я только что приехала на сцену в провинцию; он тоже там служил. Оба свободные, молодые, здоровые… как тут не влюбиться, да притом еще играя вместе каждый день влюбленных… это ведь редко даром проходит, особенно смолоду. Ну, мы и влюбились, разумеется; это была смешная, глупая любовь. Впрочем, нет! – воскликнула она вдруг горячо, опровергая самое себя. – Это не глупая была любовь – наивная, молодая, розовая, но не глупая. Теперь, когда я сама уже постарела и изменилась, она может казаться мне временами глупой и смешной, но тогда я была счастлива ею, вполне счастлива, как только можно быть счастливой в восемнадцать-двадцать лет, радостным, доверчивым, молодым счастьем. И все нам казалось в таком розовом, ликующем свете – и эта наша любовь, и люди, и жизнь, и весь мир, и во все мы верили, на все отзывались, и все было так ново, так интересно, так прекрасно!..

Она вздохнула с задумчиво-мечтательной улыбкой и замолчала на минуту, точно вспоминая и снова переживая это отошедшее, далекое счастье, еще за минуту чуждое и равнодушное ей теперь, которое, точно оживленное ее же собственными словами, снова встало вдруг перед ней и напомнило о себе с какой-то сладкой, тихой грустью.

Чемезов глядел в ее задумавшиеся, чему-то улыбающиеся глаза, и ревнивое чувство зашевелилось опять в душе его; он с невольной резкостью сжал ее руку, чтобы оторвать ее от неприятных ему грез и заставить ее продолжать.

Она тихо вздрогнула и подняла глаза, машинально улыбаясь ему.

– Быть может, – продолжала она задумчиво, – этот год прошел бы для меня так же радостно и счастливо и со всяким другим человеком, потому что во мне самой было столько радости, молодости и восприимчивости, что мне было, кажется, все равно, кого любить, лишь бы любить! И ему, верно, тоже. Судьба столкнула нас – и мы влюбились, влюбились как любовники и были счастливы еще как дети!.. Да, это было хорошее, очень хорошее время! И больше оно уже не повторится!.. Нет, не любовь не повторится, – сказала она, горячо обнимая его и по глазам его угадывая его мысли, – но время! В нем-то и была вся прелесть, все очарование, оно-то и красило все в розовый цвет!

– И долго это продолжалось? – спросил Чемезов с трудом.

– Год, даже больше; тебе это кажется мало, а между тем это самое продолжительное мое увлечение… Остальные были еще короче.

– Но отчего же вы разошлись? – спросил Чемезов. Какой-то злобный дух заставлял его делать все эти вопросы, от которых в душе его поднималась та боль, напоминающая боль зуба, бередить который доставляет иногда болезненное наслаждение.

Она подумала немного, прежде чем ответить.

– На это трудно ответить, – сказала она наконец, – отчасти он, отчасти я была виновата, а вернее, просто потому, что оба мы были еще слишком молоды для вечной любви; мне кажется, что в двадцать лет трудно полюбить на всю жизнь.

Чемезов с сомнением покачал головой.

– Ну, не всегда; это не от лет зависит! – сказал он, думая, что такие женщины, как Елена или Мери, вероятно, не разлюбят только оттого, что полюбили рано. Но Ольга, занятая своими мыслями, не заметила его намека и продолжала все с тем же мечтательно-оживленным видом:

– Отец, пожалуй, первый положил начало моему охлаждению: я слишком горячо веровала в него, слишком уважала его, чтобы слова его не оказали на меня влияния в этом случае. А он нашел его «мелким» для меня; это врезалось в меня; я стала приглядываться, разбирать, критиковать – и любовь исчезла. Любить нужно без анализа, а иначе анализ непременно пересилит и убьет любовь. И вот мне тоже он начал казаться мелким, глупым, пошлым, а я хотела чего-то необыкновенного, великого, – в молодости все хотят великого и необыкновенного, а тут явились новые люди, новые впечатления… и мы расстались.

Она замолчала опять и, нежно гладя одной рукой по волосам Чемезова, задумчиво глядела на огонь, точно видя что-то в его фантастических очертаниях.

– И что же… виделась ты с ним потом?

– Представь, всего раз, и то уже чрез несколько лет! Я ехала к Сергею в Киев, а он с труппой делал артистическое путешествие, и вот в поезде мы встретились. Сначала я даже не узнала его – до того он обрюзг, растолстел и окончательно приобрел тот опереточный вид, который я стала подмечать в нем уже только под конец нашей любви. Но когда он подошел ко мне и я узнала его, то в первую минуту я и испугалась чего-то, и обрадовалась, и смутилась, но чрез несколько первых же фраз все прошло, и я почувствовала, что мне совсем все равно, и мы поехали до Киева все вместе, в одном вагоне, и говорили с ним, смеялись, но для меня он был, как и все другие, совсем чужой и даже хуже чем чужой! Он не прочь был, по-видимому, опять поухаживать за мной, но это было бы уж слишком пошло! – сказала она и рассмеялась таким спокойным смехом, который лучше всего доказывал, как она стала равнодушна к этому человеку, которого когда-то любила своей первой, ослепленной любовью. – Да, – повторила она равнодушно, – к нему у меня уже ничего не осталось, но то время, которое я провела с ним, всегда останется мне близко и мило, и всегда волнует меня, когда я вспоминаю его.

Они замолчали и несколько минут сидели молча, каждый занятый своими мыслями.

– Ну а второй?.. – спросил Чемезов чрез несколько минут, нежно повертывая к себе ее руки вверх розовыми ладонями и тихо целуя их, точно желая этим поцелуем смягчить невольную боль своего вопроса для себя и неловкость для нее.

Но Ольга не смутилась и, оторвавшись глазами от огня, со спокойной, открытой лаской взглянула ему прямо в лицо.

– Второй роман был совсем в другом роде, – начала она так просто, точно говорила о ком-то другом, – это был Орлин, – знаешь, художник?