Страница 82 из 93
Глава 20: Шельма
На второй день я проснулась от того, что боль больше не рвало тело на части.
Я сначала даже не поняла этого — просто лежала в темноте, среди запаха кислоты и ржавого железа, и вдруг поняла: мир больше не состоит из одного сплошного огненного комка, в котором я застряла. Боль никуда не делась, нет. Она была — тупая, ноющая, местами острая, особенно в спине и плечах. Но она стала терпимой. Такой, с какой можно дышать. Такой, с какой можно думать.
Живец работал.
Я чувствовала это почти физически: будто внутри кто-то осторожно, методично, слой за слоем, собирал тело обратно. Тело ещё было слабым, ватным, но в голове прояснялось. Исчез липкий туман, исчезла тошнота, ушло ощущение, что вот-вот провалишься в чёрную яму и уже не выберешься.
Я осторожно пошевелилась. Мышцы отозвались болью, но не криком. Это уже было победой.
Днём пришёл Термит. Он ничего не сказал, просто присел рядом и сунул мне в руку что-то твёрдое. Хлеб. Обычный серый хлеб, подсохший, с надломленным краем.
Я посмотрела на него снизу вверх, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого просто кивнула. Термит понял.
Я ела медленно, маленькими кусочками, заставляя себя жевать, хотя рот не слушался. Хлеб был сухой, царапал горло, но от него по телу разливалось тепло.
Вечером пришло ещё одно ощущение — неловкое, почти забытое. Мне нужно было в туалет.
Сначала мысль показалась абсурдной. Здесь, в этом аду, среди кислотных чанов и трупов, такие вещи казались чем-то из прошлой жизни. Но тело было упрямым. Оно возвращалось к нормальным, человеческим функциям, и это было одновременно радостью и проблемой.
Я лежала и смотрела в темноту, прислушиваясь к цеху. Ночь. Тишина. Только где-то далеко капала кислота, да скрипел металл, остывая после дневной работы.
Я могла бы… здесь. Просто под себя. Но здравый смысл, вопреки всему, никуда не делся. Это место было укрытием, точкой восстановления. Превращать его в помойку — не вариант.
Я осторожно поднялась на локти, потом — стиснув зубы — на колени. Мир качнулся, но не рухнул. Я замерла, дыша часто и поверхностно, пока голова снова не встала на место.
Потом начала двигаться. Медленно, цепляясь за всё подряд, поползла вглубь тёмной части цеха, туда, где стояли пустые бочки, старые железные шкафы, какие-то ржавые конструкции.
Пролезала между бочками, иногда останавливаясь, когда боль вспыхивала особенно сильно. Пот стекал по вискам, ладони скользили по холодному металлу. Но я упрямо ползла дальше.
И вдруг — пустота.
За шкафом нащупала щель. Не просто щель — лаз. Узкий, низкий, высотой не больше полуметра. Стены — бетонные, с остатками кабелей и труб. Технологический туннель. Старый. Заброшенный.
Сердце забилось быстрее. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Никаких голосов, шагов, звуков. Осторожно просунула голову внутрь. Оттуда тянуло холодом и затхлостью. Стиснув зубы, полезла. Туннель был узким, приходилось ползти почти на животе, цепляясь локтями и коленями.
Через несколько минут вывалилась в соседний цех. Он был пуст. Совсем. Огромное пространство, тёмное, с высокими потолками. Здесь не пахло кислотой — только пылью и старым бетоном. Лунный свет пробивался через грязные окна под потолком, рисуя на полу бледные прямоугольники.
Огляделась, осторожно пошла вперед. Туалет нашла почти сразу — маленькое помещение сбоку, с облупившейся плиткой и металлической дверью. Рабочий.
Когда наконец смогла облегчиться — задрожали руки. Не от боли — от облегчения. От того, что мир вдруг стал чуть более нормальным. Просидела там какое-то время, просто дышала, приходя в себя.
Осмотрелась и заметила кран с водой и раковину. Там же, в углу, валялась пустая банка — из-под какой-то химии, давно высохшая. Тщательно промыла её, набрала воды и, прижимая к груди, вернулась через туннель обратно в кислотный цех.
На третий день боль отступила ещё дальше. Теперь я могла сидеть, осторожно вставать, опираясь на шкаф. В голове прояснилось.
Ночью третьего дня я снова полезла в туннель.
Сил уже было больше, движения — увереннее. Я шла не из любопытства. Мне нужна была вода и нужно было в туалет.
Туннель принял меня так же, как и раньше — холодный, низкий, безмолвный. Я двигалась медленно, останавливаясь, прислушиваясь к каждому звуку. В голове всё время крутилась мысль: один раз прокатило — не значит, что прокатит второй.
Когда я выбралась в соседний цех, там было темно и пусто. Слишком пусто. Это ощущение пришло сразу — как холодок вдоль позвоночника. Не страх даже, а инстинкт. Такое чувство бывает у зверя, когда лес вдруг замолкает.
Я скользнула к туалету, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь кабинки и замерла. Стояла, почти не дыша, считая удары сердца. И тогда я поняла: я здесь не одна.
Это не было звуком. Не шагами. Не дыханием. Это было присутствие. Давящее, тяжёлое, как будто в помещение вошёл кто-то, кто принадлежит этому месту больше, чем ты.
Багира. У неё был дар сенса. Она чувствовала живых. Не видела — чувствовала. И никакие стены, никакая темнота не были для неё преградой.
Я вжалась в стену кабинки, задержала дыхание, хотя понимала — бесполезно. Она уже знала, что я здесь. Вопрос был только в том, когда.
Шаги. Медленные. Уверенные. Они остановились прямо напротив двери. Секунда. Вторая. А потом дверь распахнулась внутрь от удара ноги.
Я не успела даже вскрикнуть. Багира влетела в кабинку, как хищник, нашедший добычу. Маска на лице, чёрная, безликая. В руке — хлыст, но он ей не понадобился.
Она схватила меня за волосы и рванула вверх так, что перед глазами вспыхнули звёзды. Боль была резкой, ослепляющей, но я не закричала. Не от храбрости — от злости.
— Попалась, — сказала она тихо, почти ласково, и потащила меня к выходу из цеха.
Ноги скользили по бетону, руки беспомощно цеплялись за воздух. Я понимала: если она вытащит меня наружу — всё. Площадь. Крест. Хлыст. Кислота. Без вариантов.
И тогда я вспомнила про свой дар. Я извернулась, как смогла, и дотронулась до её ноги. Всего на мгновение — кончиками пальцев, скользко, почти случайно. Этого хватило.
Багира споткнулась и рухнула на бетон с глухим стуком. Хлыст выпал из руки. Я не дала ей времени. Сразу же, судорожно, вцепилась ладонями в её тело — ещё одно касание, ещё. Паралич накрыл её волной. Сначала ноги. Потом руки. Потом шея.