Страница 80 из 93
Проходя мимо крестов, я бросил взгляд налево. Краем глаза увидел, как четверо надсмотрщиков подхватили Шельму и вторую беглянку под руки. Их ноги волочились по земле. Они почти не шли — их тащили. Вслед за нашей колонной. В ту же сторону.
Когда мы вышли к нашему цеху, то перед воротами уже стояли пикапы с кузовами, забитыми трупами заражённых.
Надсмотрщики, которые тащили беглянок за нами, не стали ничего объяснять, просто скинули их у стены цеха. Шельма ударилась плечом о бетон, тихо застонала, но даже не попыталась отодвинуться. Вторая — сползла рядом, уткнувшись лбом в колени. Обе полулежали, прислонившись к холодной стене. Было видно сразу — ходить они не могут. Надсмотрщики развернулись и ушли, будто их тут и не было.
Оставшиеся — четверо, с автоматами — заняли позиции у ворот. Старший сектант оглядел нас, потом пикапы, потом пленниц.
— Сначала трупы, — приказал он, ткнув пальцем в сторону машин. — Разгружайте. Машины и так уже долго стоят.
За Шельмой и второй женщиной никто особо не следил. Надсмотрщики даже не смотрели в их сторону. После такой порки бежать они не могли. Да и куда? Метки, забор, охрана.
Мы взялись за работу. Вытаскивали трупы из кузовов, волочили по асфальту, оставляя тёмные разводы, затаскивали внутрь цеха.
Работали молча. Только хриплое дыхание, шорох тел по земле и редкие команды надсмотрщиков. Я старался не смотреть в сторону стены, где лежали женщины, но взгляд всё равно срывался. Шельма подняла голову, когда мы в очередной раз выходили за трупом. Наши взгляды встретились на секунду. В её глазах не было паники. Только усталость и какое-то спокойное понимание.
Когда последний заражённый оказался внутри, старший сектант махнул рукой водилам. Пикапы завелись один за другим и укатили прочь.
— Теперь их, — коротко сказал надсмотрщик, указывая в сторону женщин.
Мы подошли к беглянкам. Я со Сторожем взял Шельму под руки. Вторую женщину подхватили Студент с Воробьём. Та тихо застонала. Мы занесли их внутрь цеха и положили на бетонный пол, чуть в стороне от чанoв.
После того как мы затащили Шельму и вторую женщину внутрь и дверь за нами захлопнулась, я ещё надеялся, что что-нибудь придумаем, чтобы не растворять беглянок. Но тут же дверь за нами открылась и старший надсмотрщик зашёл следом.
Он окинул взглядом цех — чаны, трупы зараженных, нас. Потом посмотрел на женщин. Взгляд был деловой, холодный, без тени эмоций.
— Значит так, — сказал он спокойно. — Сейчас, при мне, сначала растворяете беглянок, затем всех остальных.
Слова дошли не сразу. Я понял смысл, но мозг отказался принимать его как команду, которую можно выполнить. Всё внутри как будто остановилось. Я стоял и смотрел на него, не двигаясь, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое, парализующее. Это были не заражённые. Не безымянные куски мяса. Это были живые люди.
Я застыл. Реально застыл. Не потому что хотел возразить — возразить здесь означало умереть быстро и бесполезно. Я просто не мог сделать шаг.
И тут Сторож вышел вперёд. Спокойно, уверенно, так, будто именно этого и ждал. Он даже не посмотрел на меня — только бросил короткий взгляд на Воробья и негромко сказал:
— Воробей. Помоги.
Воробей сообразил мгновенно. Ни слова, ни секунды колебаний. Он шагнул к женщине, что полулежала у стены, привалившись к куче трупов бегунов.
Сторож с Воробьём взяли её под руки. Она не сопротивлялась. Даже не попыталась. Тело было настолько истощено после порки, что в нём, кажется, не осталось сил даже на страх. Она подняла голову, открыла рот, будто хотела что-то сказать — может, попросить, может, просто вдохнуть — но не смогла выдавить ни звука.
Они потащили её к ближайшему чану. Сторож и Воробей довели её до края чана. И толкнули.
Женщина упала вниз, даже не вскрикнув. Кислота вспенилась, зашипела, воздух наполнился резким, едким запахом. Тело исчезало слишком быстро. Сначала одежда, потом кожа, потом всё остальное. Через пол минуты на поверхности осталось только мутное бурление.
— Вторую! — скомандовал сектант.
И именно в этот момент снаружи кто-то крикнул:
— Старшой! К тебе!
Надсмотрщик резко обернулся. Недовольно цокнул языком. Дверь захлопнулась за ним, но засов ещё не закрыли.
Сторож повернулся ко мне.
— Лёха, — прошипел он. — Быстрее.
Он показал на Шельму.
Я очнулся, как от удара. Мы подхватили её под руки. Она была почти без сознания, но всё же открыла глаза, когда мы подняли её с пола. Взгляд был мутный, но осмысленный. Она поняла, что происходит.
Мы потащили её вглубь цеха, в полумрак, за старые металлические шкафы и груду хлама. Уложили её между шкафами, прикрыли кусками линолеума.
— Тихо, — шепнул я, хотя она и так не могла кричать.
Она моргнула. Один раз. Это было всё.
Мы бросились обратно к чанам, стараясь не шуметь. Я схватил багор, зацепил ближайший труп бегуна, Сторож уже зацепил его за другое плечо. Мы работали быстро, нервно, боясь не успеть.
В этот момент дверь в цех открылась. Старшой вошёл, оглядываясь, явно раздражённый тем, что его отвлекли.
Сторож выпрямился и шагнул вперёд.
— Всё готово, начальник! — бодро, почти весело отрапортовал он. — Нет больше хабалок. Можем продолжать работу?
Надсмотрщик посмотрел по сторонам. На чаны. На нас. На кучу трупов. Ничего подозрительного не увидел.
— Да, — сказал он равнодушно. — Работайте.
И вышел.
Дверь за ним закрылась. Глухо лязгнул засов снаружи.
Работали часа два, больше никто нас проверить не заходил. Затем сделали перекур. Я сразу же пошел в дальний угол цеха.
Шельма лежала там же, где мы её оставили. Между шкафами и пустыми бочками, на грязном бетонном полу. Дышала часто, неглубоко, но дышала. Глаза были закрыты, губы пересохли, кожа горячая, озноб.
Я присел рядом, осторожно положил руку ей на плечо.
— Шельма, — шепнул. — Слышишь?
Она не ответила. Только слегка дёрнулись пальцы.
И тут меня будто током ударило — воспоминание всплыло само собой, резко, как вспышка. Тортуга. Задание. Шприц со спеком. Тогда, на всякий случай, я пришил внутрь штанины маленький кармашек. На крайний случай. Но так тогда его и не использовал. Аккуратно задрал штанину, нащупал шов. Достал шприц. Проверил — цел, не вытек, игла на месте. Подтащил Шельму чуть ближе к свету, осторожно нашёл вену. Руки дрожали от волнения.