Страница 50 из 61
Говоря это, княгиня побледнела, и, казалось, ее окутало нечто вроде смутного темного облака, призрачного и ужасного. Однако в следующий миг она сладко, соблазнительно улыбнулась.
– Как видите, друг мой, ваша «страсть» в самом деле пробуждает во мне ее отражение – только не такое, как вы ожидали!
Секунду Жерваз оставался неподвижен, а затем с почти дикарским пылом обвил ее рукой.
– Пусть будет по-вашему, Зиска! – торопливо и пламенно проговорил он. – Я приму все ваши желания, исполню любые ваши капризы. Пусть вы меня не любите – пусть даже я вам отвратителен, – для моего желания это не важно! Вы станете моей, волею или неволею! Если даже каждый поцелуй, сорванный мною с ваших губ, будет взят силой – что ж, я все равно их получу! Вам не избежать меня! Вас – вас одну, из всех женщин мира, я выбираю…
– Чтобы сделать своей женой? – закончила Зиска, ловко вывернувшись из его объятий, и темные глаза ее блеснули странным огнем.
У него вырвалось нетерпеливое восклицание.
– Женой? Dieu! Что за banalite! Вы, с вашей утонченной сияющей красотой и чувственным очарованием – и сделаетесь «женой», этим утомительным воплощением скучнейшей респектабельности? Вы, воплощение дикой грации и свободы, позволите связать себя узами брака – брака, который, по моему мнению и мнению многих подобных мне мужчин, есть не что иное, как одно из множества проклятий бездарного девятнадцатого века? Нет, Зиска! Я предлагаю вам любовь – идеальную, страстную любовь! – сияющую мечту об экстазе, в котором невозможен никакой брак, и сама мысль о подобной вульгарности почти оскорбительна!
– Понимаю! – Княгиня Зиска пристально вглядывалась ему в лицо, грудь ее вздымалась и опускалась, и на губах дрожала странная улыбка. – Вы снова играете роль Аракса!
Он тоже улыбнулся, а затем, с дерзостью отважной и решительной натуры, обвил обеими руками стан княгини и привлек ее к себе.
– Да. Я готов вновь стать Араксом!
Стоило Жервазу вымолвить эти слова, как неописуемый ужас охватил его: туман заволок зрение, кровь похолодела, и дрожь сотрясла с головы до ног. Лицо красавицы, поднятое ему навстречу, показалось вдруг далеким и призрачным; на миг почудилось даже, что ее красота обернулась уродством, словно воплотился наяву странный эффект, запечатленный на его портрете, – сквозь маску жизни проступил безобразный лик смерти. Однако Жерваз не разомкнул объятий – напротив, сжал еще крепче и воззрился княгине в лицо с такой настойчивостью, словно боялся, что она вот-вот растает в воздухе.
– Чтобы верно сыграть Аракса, – заговорила княгиня тихо, чуть нараспев, нежным и сладостным голосом, – вам придется быть жестоким и безжалостным и принести мою жизнь – или жизнь любой другой женщины – в жертву своей жадной, себялюбивой страсти. Но вы, Арман Жерваз – образованный, цивилизованный, интеллигентный человек, разумеется, вовсе не похожий на варвара Аракса, – вы ведь, конечно же, на такое не способны? Мировой прогресс, растущая сознательность человечества, наконец, пришествие Христа – все это что-то для вас да значит, не правда ли? Или нет? Или вы такой же свирепый и нераскаянный дикарь, каким был Аракс, прославленный, но бесчеловечный воин древности? Вы восхищаетесь его духом и характером? – того, кто, если верно рассказывают о нем предания, мог сорвать жизнь женщины, как придорожный цветок, безжалостно раздавить нежное, хрупкое создание, – а затем, увядшее и мертвое, бросить в пыль? Вы считаете, раз мужчина силен и знаменит, то имеет право на любовь? – и привилегию уничтожить возлюбленную, если пожелает? Вспомните историю, которую я вам рассказывала: ведь Аракс своей рукой убил Зиску-Чаровницу, женщину, которая его любила!
– Быть может, он от нее устал, – с усилием ответил Жерваз.
Словно во сне, он не мог оторвать взгляда от лица удивительной красоты, так близкого к его лицу.
Зиска рассмеялась и положила обе руки ему на плечи, сжав со странной цепкостью, от которой Жерваз вздрогнул.
– Так вот в чем беда! – воскликнула она. – Усталость от любви: найдется ли когда-нибудь от нее лекарство? Мужчины совсем как дети: игрушки им быстро приедаются – отсюда частый разлад в супружестве. Мужчины устают от одного и того же лица, одних и тех же ласковых рук, одного и того же верного сердца. Вот вы, например, устанете от меня!
– Вряд ли! – Смутное ощущение неуверенности и тревоги, охватившее Жерваза, рассеялось, и теперь он снова вполне владел собой. – Мне кажется, вы из тех исключительных женщин, от которых устать невозможно: подобно Клеопатре или иным обольстительницам Древнего мира, вы завораживаете взглядом, привязываете к себе прикосновением. В вас есть особое притяжение, необузданное как стихия, то, что делает вас непохожей на всех иных. Уже сейчас я знаю, что не смогу вас позабыть: ваше лицо будет преследовать меня до самой смерти!
– А после? – поинтересовалась она, полуприкрыв глаза и томно глядя на него из-под шелковистых черных ресниц.
– Ах, ma belle, за смертные пределы не дано проникнуть даже любви. Tout est fini!
[66]
Думая о краткости жизни и о том, что со смертью заканчивается все, я говорю себе: те глупцы, что отказываются от наслаждений, пока живы, заслуживают куда более сурового наказания, чем те, что пользуются каждой возможностью – пусть и на путях так называемого порока. Что за любопытная вещь этот порок: в разных странах он принимает самые разные обличья, и то, что именуем порочностью мы, где-нибудь на островах Фиджи может оказаться добродетелью! Как видно, нет в мире никаких строгих правил, никакого единого нравственного закона.
– А как же честь? – медленно проговорила княгиня. – Законы чести – их признают даже дикари!
Жерваз не отвечал. Несколько мгновений он колебался, впрочем, нерешительность его скоро ушла. Лицо вспыхнуло – и побледнело вновь; еще крепче, еще победительнее сомкнув объятия вкруг стана красавицы, что, казалось, покорилась и льнула к нему, он склонился и прошептал несколько слов в ее ушко, белое и нежное, точно морская раковина, наполовину прикрытое густыми прядями роскошных волос. Княгиня выслушала – и улыбнулась; Жерваз не видел, что глаза ее на миг вспыхнули свирепым пламенем.
– Ответ я дам завтра, – произнесла она. – А до тех пор – терпение.
Княгиня решительно высвободилась из объятий Жерваза и отстранилась, пристально и внимательно вглядываясь ему в лицо.