Страница 49 из 61
Глава 14
С томным изяществом раскинувшись на кушетке, сквозь кружево полуопущенных ресниц княгиня Зиска наблюдала за приближением своего неукротимого возлюбленного. Он шел к ней с целеустремленностью, столь же далекой от обычных светских приличий, сколь и прекрасной с чисто эстетической точки зрения, хоть в ней и выражалось куда больше страсти и нетерпения, чем дозволяют обычаи и манеры девятнадцатого века. Он почти уже приблизился, когда заметил, что рядом с княгиней в комнате находятся еще две девушки: молчаливые, закутанные в покрывала, они сидели или, скорее, полулежали на полу по обе стороны от нее, с причудливыми древними музыкальными инструментами в руках, и время от времени поднимали на Жерваза напряженно-вопросительный взгляд. Единственными признаками жизни у обеих были черные, миндалевидные, блестящие глаза. Странно смущенный их присутствием, он, понизив голос, обратился к княгине:
– Вы не отошлете своих женщин?
Она улыбнулась.
– Да, если желаете, сейчас же отошлю. Но сначала послушайте музыку. Садитесь сюда. – И маленькой рукой в сверкающих кольцах она указала на кресло рядом с собой. – Моя лютнистка вам споет, разумеется, по-английски: ведь весь мир нынче шаг за шагом англизируется, так что скоро на свете вовсе не останется отдельных народов. Однако нечто от романтической страстности Юга постепенно проникает в английскую чувственность, так что английские песни нынче уже не так глупы, как прежде. Недавно я перевела на английский несколько строф из одного древнеегипетского стихотворения: быть может, они вам понравятся. Мирментис, спой нам «Песнь тьмы».
Имя «Мирментис» поразило Жерваза, ибо показалось вдруг очень знакомым, и на девушку, носящую его, он взглянул даже с каким-то ужасом. Однако та не ответила на его вопросительный взгляд: она уже склонилась над лютней и перебирала струны, а другая девушка вторила ей на схожем инструменте, только побольше; и миг спустя молчание жаркой ночи прервал глубокий сильный голос, полный сдержанной страсти, тронувшей Жерваза до самых глубин души:
Что за дела творятся во тьме!
Что за безумные слова произносятся!
Какие радости вкушаются, какая страсть
теряется напрасно,Как разбиваются сердца!Луна не явит ни проблеска,
И свет ни одной звезды
Не отметит течение ночи – не прольет свет
На мой Сон о Тьме!
В дремотном благоуханном воздухе
Реют странные мысли,
И слепое желание, жарче огня,
Наполняет томящуюся душу:
В тишине тяжело и сладостно
Слышится затрудненное дыхание
Незримого любовника из Несбывшегося,
Чья возлюбленная – Смерть!
Что за дела творятся во тьме!
Что за безумные слова произносятся!
Какие радости вкушаются, какая страсть
теряется напрасно,Как разбиваются сердца!Луна не явит ни проблеска,
И свет ни одной звезды
Не отметит течение ночи – не прольет свет
На мой Сон о Тьме!
Песня стихла, оставив по себе мелодичный отзвук последней ноты; и, прежде чем Жерваз, который все это время сидел угрюмо и задумчиво, глядя в пол, успел поднять глаза на девушек, обе бесшумно скрылись, и он остался с княгиней Зиска наедине.
Громко вздохнув, он повернулся к ней в своем кресле и устремил на нее прямой, требовательный взгляд. Прекрасные колдовские глаза княгини блестели, на губах играла слабая улыбка, в которой чудилась смесь насмешки и торжества. Жерваз склонился к ней и сжал обе ее руки в своих.
– Что же, – прошептал он, – говорить мне или молчать?
– Как пожелаете, – спокойно и с прежней улыбкой ответила она. – Речь и молчание друг друга стоят. Я вас ни к чему не принуждаю.
– Неправда! – страстно возразил он. – Принуждаете! Ваши глаза вытягивают из меня всю душу, прикосновение ведет к безумию! Искусительница! Вы заставляете меня говорить, хоть и прекрасно знаете, что я хочу сказать. Что я люблю вас, люблю! А вы любите меня! Что вся ваша жизнь стремится к моей, а моя – к вашей! Все это вы знаете; если бы я оглох и онемел, вы бы прочли все это на моем лице; но вы хотите услышать слова – хотите исторгнуть из меня тайну моего безумия! – да, ибо находите жестокую радость в мысли, что я безумен – безумен от любви к вам! И не устану повторять, что во мне находит отражение ваша собственная страсть!
Его почти бессвязную речь прервал нежный, грудной, серебристый смех, с коим княгиня освободила руки из его горячей хватки.
– Дорогой мой друг, – заговорила она беспечным тоном, – вы уж меня простите, но каково же ваше самомнение! «Моя собственная страсть!» Вы в самом деле полагаете, что я питаю к вам страсть? – Поднявшись с места, она выпрямилась во весь рост и с насмешкой взглянула на него сверху вниз. – Вы абсолютно заблуждаетесь! Ни один ныне живущий мужчина не способен пробудить во мне любовь: слишком хорошо я знаю мужчин! Природа у них всех одинакова – одна и та же смесь жестокости, похоти и себялюбия; и во все эпохи, на протяжении всей истории человечества, львиную долю своих умственных способностей они употребляют на то, чтобы оправдывать или скрывать свои пороки. Вы называете меня «искусительницей», но почему? Если здесь есть искушение, исходит оно от вас и от ваших необузданных желаний: я ничего для этого не делаю. Я создана так, как создана: если мое лицо или тело кажутся вам прекрасными, в этом нет моей вины. Вы сверкаете на меня глазами, точно ястреб на добычу: неужто думаете, что добыча в ответ полюбит ястреба? Все мужчины со всеми женщинами делают одну ошибку: полагают, будто женщины созданы из той же грубой материи, что и они сами. Это верно лишь для некоторых – тех, что позорят наш пол: большинство женщин, как правило, сохраняют уважение к себе, пока мужчины не научат их от него отречься.
Жерваз вскочил и взглянул ей в лицо; глаза его опасно сверкнули.
– Не притворяйтесь передо мной! – воскликнул он с раздражением. – Не говорите, что вы не способны любить!..
– Я любила! – прервала она его. – Любила как истинная женщина – только однажды. Этого достаточно – не на одну, а на много жизней. Я любила; и доверчиво, без единого слова упрека отдалась мужчине, которому поклонялась моя душа. Разумеется, он меня предал: обычная история, старая как мир! Теперь я говорю об этом без малейшего укола боли. С тех пор я не любила более – я возненавидела, и живу теперь ради одного: мести!