Страница 43 из 61
Глава 13
Для сведения тех неискушенных в туризме англичан, что еще не разбивали бутылку содовой о голову Сфинкса и не вкушали сандвичи в честь бессмертной памяти Хеопса, стоит пояснить, что отель «Мена-Хаус» – длинное здание хаотичной постройки со множеством номеров, расположенное в пяти минутах ходьбы от Великой Пирамиды, с полем для гольфа и мраморным плавательным бассейном. «Фотограф-любитель», эта вездесущая чума, найдет здесь «темную комнату» для проявки своих более или менее бездарных снимков, а гости, склонные к благочестию, смогут воспользоваться услугами постоянно проживающего в отеле капеллана. И священник, и «темная комната»: чего еще желать возвышенной душе современного туриста? В «Мена-Хаусе» есть маленькие и душные номера, есть просторные и вполне элегантно меблированные: а княгиня Зиска сняла себе один из лучших, обставленный с поистине царственной роскошью. Каир она покинула внезапно, без явных приготовлений, наутро после вечера, когда поразила гостей танцем, и даже не отправила в «Джезире-Палас» прощальных писем ни к кому из тамошних постояльцев. Возможно, она понимала, что ее чересчур «раскованное» поведение поразило и смутило некоторых достойных лиц; а может, решила просто, что переезд в отель в часе езды от Каира едва ли сочтут удалением от каирского общества. За ней в пустыню последовали доктор Дин, Арман Жерваз и Дензил Мюррей: в «Мена-Хаус» они приехали вместе, в одном экипаже, и все трое – в более или менее мрачном и задумчивом расположении духа.
Прибыли они как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сфинкс тонет в яростном пламени заката, окрасившего золото песков багрянцем и превратившего гранитное чудище в жестокого идола, со всех сторон окруженного кровавым морем. Алое сияние небес, отражаясь в каменных глазах статуи, придавало им отчетливое выражение торжествующей свирепости, точно у убийцы, довольного делом своих рук – и как сочеталось это с одновременно чувственной и презрительной полуулыбкой, больше напоминавшей жестокую насмешку! Несколько минут доктор Дин любовался этим зрелищем, будто зачарованный, а затем, обернувшись к своим молчаливым спутникам, вдруг заговорил:
– А все-таки что-то есть в неразгаданной загадке Сфинкса! Это не сказка; это истина. Есть проблема, ждущая своего решения, и сие чудовищное создание об этом знает. Женское лицо и тело зверя – духовное и материальное в одном существе! Такова жизнь; и более чем жизнь – такова любовь. Вечно, вечно учит она нас все той же чудесной и ужасной тайне. Мы рвемся ввысь, но падаем; любовь даровала бы нам крылья, чтобы лететь, но бренное тело лежит ничком, не в силах вознестись к Вечному Свету.
– А что такое этот Вечный Свет? – угрюмо отвечал Жерваз. – Откуда нам знать, что он существует? Невозможно доказать. Мир есть то, что мы видим; нам остается иметь дело только с этим миром да с самими собой. Душа не может существовать без тела…
– Не может? – переспросил доктор. – А как же тогда тело существует без души?
Вопрос был неожиданный, однако справедливый, и Жерваз вдруг обнаружил себя в затруднении. Он не ответил; не отвечал и Дензил; а тем временем все трое уже вошли в отель «Мена-Хаус», дабы выслушать самые почтительные приветствия любезного и красноречивого управляющего, получить заверения, что номера их как нельзя более удобны и что «Madame la Princesse Ziska» ожидает их сегодня к ужину. Дензил Мюррей сделал знак Жервазу, что хочет поговорить наедине. Жерваз отошел вместе с ним в сторону.
– Дай мне шанс! – пламенно потребовал Дензил.
– Бери! – равнодушно ответил Жерваз. – Пусть нынешний вечер станет свидетелем сердечного объяснения между тобой и княгиней; я не стану вмешиваться.
Дензил смотрел на него с угрюмым удивлением.
– Не станешь вмешиваться? Что же, твое увлечение подошло к концу?
Жерваз поднял взгляд горящих темных глаз и со странным, обреченным выражением взглянул на своего соперника.
– «Увлечение»? Осторожнее в словах, дружище! Лучше не зли меня; я опасен! «Увлечение»! Что ты об этом знаешь? Ты молод, и кровь твоя горяча, но ее охлаждает дух Севера; а я – человек в расцвете сил и южанин, а пламя Юга не терпит ни охлаждений, ни преград. Видал ли ты спокойный океан, гладкий как стекло, с еле заметной рябью на синей глади, свидетельствующей о том, что, если подует ветер, здесь может подняться волна? Видал ли, как черные тучи приносят с собой шторм, и вся эта безмерная гладь в один миг обращается в вихрь ярости стихий, так, что даже крики чаек теряются и тонут в грохоте волн? Такой шторм можно сравнить с «увлечением», по твоему слову, питаемым мною к женщине, повергшей нас обоих к своим ногам, дабы там мы встретили смерть – ибо, по-моему, к тому все и идет. В буре чувств, в какой живем сейчас мы оба, жизнь исключена… – Он оборвал себя, а затем заговорил тише и спокойнее: – Говорю тебе, пользуйся возможностью, пока она есть. После ужина я оставлю вас с княгиней наедине. Выйду прогуляться с доктором Дином. Используй свой шанс, Дензил, ибо, клянусь жизнью, второго у тебя не будет! Дальше настанет мой черед! Цени мое долготерпение.
Жерваз повернулся и миг спустя исчез. Что же до Дензила Мюррея, он стоял в задумчивости, взвешивая свое нынешнее положение. Он безумно влюблен в женщину, к которой питает непреодолимую неприязнь его единственная сестра; сестра, прежде бывшая для него всем, обратилась почти в ничто рядом с пожирающей его упрямой страстью. Мысли о том, будет ли Хелен спокойна и сможет ли жить счастливо, его не волновали – хоть он и чувствовал уколы сожаления и стыда, вспоминая ее всегдашнюю мягкость, нежность, терпение, с коим она сносила его порывы и капризы; но, в конце концов, она всего лишь сестра – и не может понять, что нынче с ним творится. Или Жерваз, которым он восхищался, которого несколько лет считал одним из ближайших своих друзей: а теперь он – ни более ни менее как соперник и враг, при всей его внешней любезности и «цивилизованном» самообладании. Так или иначе, он, Дензил, встретится с судьбой один на один – прочтет в колдовских глазах княгини Зиска свой приговор: обретет ее – или навсегда утратит! Размышляя о своем положении, он устало пришел к выводу: победит он или проиграет – любой исход принесет ему больше горя, чем радости.