Страница 42 из 61
– Ба! – воскликнул он наконец с натянутым смехом, – что за глупые фантазии меня дурачат! А все болтовня этого шарлатана, якобы ученого, доктора Дина, с его смехотворными теориями о жизни и смерти. Того гляди, начну воображать себя его любимчиком Араксом! Нет, такому не бывать. Буду рассуждать спокойно. Я люблю эту женщину – люблю до полного безумия. Не лучший род любви – быть может; но единственный, на который я способен, и сейчас вся моя любовь принадлежит ей. Что дальше? Что ж! Завтра мы едем к пирамидам и встречаемся с ней в «Мена-Хаусе», я и бедняга Дензил. Он испытает свою удачу – я свою. Если он выиграет, я убью его, это так же верно, как то, что живу на свете! Убью, хоть он и брат Хелен. Никто не смеет вырвать Зиску из моих рук и остаться в живых! Если выиграю я, наверное, он попытается убить меня – попытка, заслуживающая уважения. Однако сперва я наслажусь любовью: прежде чем умру, Зиска станет моей – моей во всех смыслах! А потом… пусть Дензил покажет, на что способен: в конце концов, один раз живем!
Жерваз сдернул с мольберта покров и воззрился на странный портрет княгини – гневное и страдальческое лицо, что казалось почти живым.
– Лицо на этом холсте – сразу и живое, и мертвое, – произнес он, – и мертвое завораживает меня не меньше, чем живое. У обоих одна и та же злая усмешка, один и тот же властный магнетизм взгляда. Только вот что странно: кажется, мертвое лицо знакомо мне едва ли не лучше живого, словно страдальческий взгляд пробуждает какое-то воспоминание – ужасное… невыносимое…
Он торопливо закрыл мольберт и попытался рассмеяться над болезненными причудами своего воображения.
– Я знаю, кто виновник всей этой чепухи, – сказал Жерваз. – Полубезумный чудак-коротышка, доктор Дин! Он тоже едет в «Мена-Хаус». Что ж, значит, станет свидетелем комедии или трагедии, которая там развернется – а что это будет, ведомо одним Небесам!
Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей и образов, преследующих его сознание, Жерваз взял в руки один из недавних и самых вздорных французских романов и начал читать. Неподалеку, в одном из соседних номеров, кто-то запел глубоким звучным баритоном французскую песенку. Слова ее в тихом жарком воздухе доносились полнозвучно и ясно, и, сам не отдавая себе в этом отчета, он стал вслушиваться:
O toi que j’ai tant aimee,
Songes-tu que je t’aime encor?
Et dans ton ame alarmee,
Ne sens-tu pas quelque remord?
Viens avec moi, si tu m’aimes,
Habiter dans ces deserts;
Nous y vivrons pour nous memes,
Oublies de tout l’univers!
[61]
И что-то вроде тумана слез заволокло его глаза, когда, будто во сне, едва сознавая, что делает, он повторил: «O toi que j’ai tant aimee, songes-tu que je t’aime encor?»