Страница 41 из 61
Бедная Хелен! Стоит ли удивляться, что она рыдала, как рыдают все женщины, когда их сердце разбито? Так легко разбить сердце: порой достаточно лишь слова. А еще страшнее разбитого сердца – исход из души крылатого бога Любви: страшная, невосполнимая потеря, оставляющая по себе лишь хаос, из коего нельзя ни создать, ни вырастить ничего доброго. В наши дни мы делаем все возможное, чтобы изгнать Эрота и поставить на его место ухмыляющийся позолоченный идол Мамоны: его мы тщимся считать выше любого сребролукого бога, какой спускался когда-нибудь на землю на радужной колеснице, чтобы петь смертным песни небес. Но эта безлюбовная замена любви остается безобразным идолом: сколько ни поклоняйся ему, сколько ни целуй его золотые колени – в часы сильных испытаний или бед он не принесет утешения. Наше прогрессивное поколение совершило большую ошибку: в обмен на паровую тягу и электричество мы изгнали из жизни ее былые радости, восторги и победы. Однако сердце нашего века остается неудовлетворенным: никакие «новые идеи» его не радуют, ничто не умиряет его беспокойной тоски. Оно – великое общее сердце человечества – чувствует, что теряет больше, чем приобретает: отсюда неустанное беспокойное томление, свойственное нашему времени, и вечная жажда того, чему не в силах научить Наука, – чего-то смутного, прекрасного, неописуемого, к чему мы стремимся всеми фибрами души; и чувство, наиболее близкое к этому божественному утешению, мы порою – в лучшие, наивысшие моменты – узнаем в Любви. Для Хелен Мюррей Любовь была потеряна: чудная жемчужина пала в бездонную пропасть Несбывшегося, и все силы природы не могли вернуть эту утраченную драгоценность.
Пока Хелен рыдала в одиночестве, а ее брат Дензил бродил по саду, подбадривая себя надеждами завоевать сердце прекрасной колдуньи и сделать ее своей женой, Арман Жерваз, запершись в своем номере под предлогом легкого недомогания, вспоминал чувства, обуревавшие его вчера вечером, и пытался в них разобраться. Иные люди рождены с талантом к самоанализу: словно неким ментальным скальпелем они рассекают собственные переживания и в конце концов вырезают из себя нежность, как раковую опухоль, любовь, как болезнь, романтические порывы – как бородавки, мешающие предаваться погоне за выгодой. Не таков был Жерваз. Внешне он держался более или менее спокойно и беспечно, как подобает современному французскому цинику, внутри же этот человек представлял собой пылающий клубок яростных страстей, которые не всегда мог сдержать. И сейчас он готов был принести все, даже самую свою жизнь, в жертву обладанию женщиной – и вовсе не пытался противиться страстному искушению, с неодолимой силой толкающему в направлении, которое, по какой-то странной и необъяснимой причине, приводило его в ужас. Да, за всеми необузданными страстями, наполняющими его душу, таился темный ужас – смутная, но неотвязная мысль, что эта внезапная любовь, со всем ее пылающим жаром и опьяняющим безумием, подобна огненному закату, нередко предвещающему ночь бури, смерти и погибели. И все же предчувствие, холодком ползущее по спине и леденящее кровь, его не останавливало и ни на мгновение не заставляло задуматься о том, что, быть может, лучше не покоряться отчаянному любовному безумию.
Лишь однажды он подумал: «Что, если уехать из Египта немедленно, сейчас же, и никогда больше ее не видеть?» И тут же горько рассмеялся над невозможностью такого решения.
– Покинуть Египет! – пробормотал он. – Для меня теперь это все равно что покинуть мир! Ее глаза, нежные и яростные, привлекут меня назад; она и с самого дальнего края земли притянет меня к себе и заставит упасть к своим ногам в любовной муке! Боже мой! Она в силах сделать со мной все что угодно, ибо я чувствую, что жизнь моя в ее руках!
Последние слова он выговорил почти вслух – и с ними вскочил с кресла и несколько минут стоял посреди комнаты в мрачной задумчивости.
– Моя жизнь в ее руках! – медленно повторил он. – Да, вот до чего дошло! Сама жизнь! – Из груди его вырвался глубокий вздох. – Жизнь – искусство – труды – слава! Всем этим я гордился до сего дня; а она – она может растоптать все это, может превратить меня в ничтожество, жаждущее только любви женщины! Что за безумный мир! Что за странная Сила сотворила его! – та, которую одни именуют Богом, другие Дьяволом! Странная, слепая, безжалостная Сила! – она заставляет нас стремиться ввысь лишь для того, чтобы упасть, дарит мужчине талант и мечты о величии лишь для того, чтобы он, как полоумный болван, бросил все это к ногам женщины, ибо с ней, только с ней дано ему обрести то ослепительное счастье, в сравнении с которым все во вселенной кажется бледным и ненужным. Моя жизнь… Но что такое моя жизнь? Песчинка, брошенная в океан: пусть Зиска делает с ней что хочет! Боже мой! Как ясно ощутил я власть ее над собой вчера, когда ее стройная фигура, кружащаяся в танце, напомнила мне…
Тут он остановился, удивленный тем оборотом, который приняли его мысли.
– О чем? Попробую хотя бы сейчас выразить себе то, чего не мог ни осознать, ни выразить прошлым вечером. Она… Зиска… я думал, что она моя! Моя целиком, от ямочек на ступнях до волос цвета ночного мрака, и танцует она только для меня! Казалось, что драгоценности на ее округлых руках и тонких щиколотках – это все мои любовные дары, что каждый камень, звездой сиявший на ее прекрасном теле, – символ тайной радости, о которой знаем только мы двое, радости острой, почти походившей на боль. Она плясала – и мне казалось, мы в огромном зале величественного дворца с открытой колоннадой, сквозь просветы в которой видны пылающие пески и бескрайние синие небеса. Мне слышался отдаленный рокот барабанов; поодаль я видел Сфинкса – не древнее, а совсем новое творение: величественно покоился он на своем исполинском пьедестале, сторожа врата какого-то великого храма, в котором, чудилось мне, хранятся все сокровища мира. Я видел его так ясно, что мог бы написать!.. Но нет, это было просто мимолетное впечатление, вызванное танцем, от которого у меня закружилась голова… А эта песня о лотосе! Странная – особенно странная тем, что, кажется, я не раз слышал ее прежде; и, слушая ее, я, точно в смутном сне, видел себя воином, князем, почти царем, куда более прославленным, чем сейчас!
Какой-то нервный испуг охватил Жерваза; с тревогой он оглянулся вокруг себя – и взгляд его упал на мольберт, где стоял портрет княгини, прикрытый от взора темной тканью.