Страница 40 из 61
Глава 12
Неясное, но всеобщее чувство суеверной тревоги и неловкости царило в отеле «Джезире-Палас» на следующий день после приема у княгини Зиска. Что-то произошло, но никто не знал что. Были попраны приличия, но никто не понимал, в чем именно. Определенно, не принято, чтобы хозяйка дома – тем более княгиня – плясала, точно вакханка, перед толпой приглашенных гостей; и однако, как благодушно заметил доктор Дин: «Что же в этом дурного? В Лондоне дамы самого благородного происхождения и воспитания увлекаются «танцем с юбками», и никто ни слова не говорит против их репутации; почему же в Каире дама не может увлечься фиванским танцем без того, чтобы ее обвинили в неблагопристойности?»
В самом деле, почему? Кажется, удивляться или оскорбляться было нечему; однако большинство гостей чувствовали себя изумленными и оскорбленными, так что начал потихоньку разрастаться скандал. Ядовитые языки уже мололи без устали, разнося об имени и доброй славе княгини Зиска самые злые слухи; и Дензил Мюррей, взбешенный почти до безумия, ворвался в номер к сестре и поклялся, что женится на княгине, хотя бы пришлось жизнью своей пожертвовать.
– Эти мерзавцы там, внизу, чернят ее! – горячо восклицал он. – Называют всеми дурными словами, какие только есть на свете! Но я все исправлю: она станет моей женой! Если она согласится, женюсь завтра же!
Хелен не могла вымолвить ни слова, только смотрела на него с отчаянием.
– О Дензил! – произнесла она наконец дрожащим голосом – и более ничего не могла сказать; глаза ее заволоклись слезами.
– Ну да, разумеется! Понимаю, о чем ты! – возбужденно продолжал он, расхаживая по номеру взад-вперед. – Ты такая же, как и все они: все вы считаете ее авантюристкой, а я верю, что она чистейшая, благороднейшая из женщин! В этом мы и расходимся. Я говорил с ней прошлой ночью – признался, что ее люблю.
– Признался? – воскликнула Хелен, глядя на него печальными заплаканными глазами. – А она?
– Приказала мне молчать. Сказала, что я не должен об этом говорить – не сейчас. Сказала, что даст мне ответ, когда все мы соберемся в «Мена-Хаусе».
– Ты собираешься ехать туда? – слабым голосом спросила Хелен.
– Разумеется. Как и ты, надеюсь.
– Нет, Дензил, не могу! Не проси меня. Я останусь здесь с леди Фалкворд. Она тоже не пойдет, как и Четвинд-Лайлы. С ними я буду в безопасности. Нет, я не поеду в «Мена-Хаус»… просто не могу… я не выдержу…
Тут голос изменил ей, и Хелен разразилась горькими слезами.
Дензил, стоя напротив, смотрел на нее со смесью угрюмого стыда и упрека.
– Какая чуткая у меня сестра! – заметил он. – Видишь, что я безумно влюблен – влюблен в женщину дивной красоты и обаяния, – и встаешь у меня на пути, и всячески показываешь, что мой брак сделает тебя несчастной. Надеюсь, ты не ждешь, что я проживу жизнь холостяком?
– Нет, Дензил, – сквозь рыдания отвечала Хелен, – но я надеялась увидеть, как ты женишься на какой-нибудь милой девушке из нашей родной страны, которая станет тебе любящей и искренней спутницей, а мне сестрой, которая… но нет! Не слушай меня! Дорогой мой брат, ищи счастья там, где считаешь нужным. Это не мое дело: я не вправе вмешиваться. Скажу лишь одно: если княгиня Зиска согласится выйти за тебя замуж, я очень постараюсь ее полюбить – ради тебя.
– Ну хоть что-то, – с некоторым облегчением заметил Дензил. – Не плачь, Хелен, это меня расстраивает. Что до «милой девушки», которую ты мне прочишь, то позволь тебе сказать, что «милые девушки» в Британии становятся нынче чрезвычайной редкостью. Все эти велосипедистки, да и вообще здоровенные мужеподобные девицы, у которых руки велики, а ноги еще больше, признаюсь, совершенно меня не привлекают. Мне нравятся женственные дамы – изящные, обаятельные, околдовывающие; и княгиня именно такова – и даже более того. Согласись, она ведь красива?
– Очень! – вздохнула бедняжка Хелен. – Даже слишком!
– Глупости! Как может женщина быть «слишком красивой»? Жаль, что ты не едешь с нами в «Мена-Хаус», тебе были бы полезны новые впечатления. Да и Жерваз тоже поедет.
– Ему сегодня лучше? – робко поинтересовалась Хелен.
– Да, кажется, с ним все в порядке. Жара или аромат цветов, не знаю точно, что именно, заставили его упасть в обморок вчера вечером. Он, знаешь ли, еще не привык к египетскому климату. И говорил, что от танца княгини у него закружилась голова.
– Не удивляюсь, – пробормотала Хелен.
– Чудесный был танец, просто волшебный! – мечтательно сказал Дензил. – Ничего подобного я не видывал и даже представить себе не мог!
– А будь она твоей женой, – дрожащим голосом спросила Хелен, – тебя не волновало бы, что она танцует перед людьми?
Дензил смерил ее взглядом, полным высокомерия и гнева.
– Вот! В этом все вы, женщины! Не говорить напрямую, однако намекнуть на что-то грязное! Будь она моей женой, она не сделала бы ничего недостойного ее положения.
– Значит, ты все же видишь в этом нечто «недостойное»? – настаивала Хелен.
– Ничего не вижу! – отрезал Дензил. – Независимые женщины делают много такого, что не подобает замужним. Супружество несет с собой определенные обязанности и ответственность, но об этом будет время подумать после заключения брака!
Он сердито повернулся на каблуках и вышел вон; а Хелен, закрыв лицо руками, разразилась долгими, ничем не стесненными рыданиями.
«Странная женщина из Египта» обратила против нее сердце ее брата и украла мужчину, уже готового признаться ей в любви. Неудивительно, что по щекам ее струились слезы, исторгнутые болью от двойной раны: ибо Хелен, тихая и неприметная с виду, обладала чувствительной натурой, в сердце ее скрывались глубины страсти, и роковое влечение к Арману Жервазу было сильнее, чем сознавала она сама. И теперь, когда он открыто признался ей, что безумно влюблен в другую, казалось, земля разверзлась у нее под ногами – и явила могилу, в которую Хелен предстояло пасть. Жизнь – пустая, бесплодная, лишенная любви и нежности – простиралась пред ее воображением; она видела, как бредет по монотонному каменистому пути долга, пока волосы ее не поседеют, а лицо не поблекнет и не покроется морщинами; и никогда больше не сверкнет ей сияние прекрасной романтической страсти, что на краткое время озарила ее дни и сделала мечты сладостнее любой реальности.