Страница 37 из 61
– Эта резьба по камню датируется эпохой царя Аменхотепа, или Аменофиса, Третьего из Восемнадцатой династии. Здесь изображено возвращение воина Аракса, любимого слуги царя, после какой-то блистательной победы. Видите, он едет на триумфальной колеснице, запряженной крылатыми конями; позади него египетские боги – Ра, Сокар, Тму, Осирис. По-видимому, он триумфально приближается к своему дворцу: ворота широко открыты ему навстречу, и из ворот выходит, радостно приветствуя его, звезда его гарема, прославленная танцовщица тех времен – Зиска-Чаровница!
– Которую, вы говорили, он потом убил? – раздумчиво проговорил доктор Дин.
– Да. Убил только потому, что она слишком сильно его любила и встала на пути у его страстей. Впрочем, нет ничего удивительного в его поведении, даже если рассматривать его в свете нынешних времен. Мужчины всегда убивают женщин, которые слишком их любят, – если не физически, то морально.
– Вы действительно так думаете? – понизив голос, спросил Дензил Мюррей.
– Не только думаю, но и воистину знаю! – ответила княгиня, и глаза ее сверкнули ненавистью и презрением. – Разумеется, я говорю о сильных мужчинах с сильными страстями: только таким поклоняются женщины. Слабый и добродушный мужчина, конечно, иной: он, пожалуй, за все блага мира не навредит женщине, не причинит ей даже малейшей боли, если может этого избежать; но мужчины такого типа никогда не становятся ни увлеченными адептами, ни умелыми мастерами в искусстве любви. А Аракс, должно быть, сочетал в себе то и другое. Без сомнения, он считал себя вправе просто заколоть ту, от которой начал уставать, и не более нынешних мужчин того же типа думал о том, что за отнятую жизнь взимается плата жизнью, если не в этом мире, то в следующем.
Несколько человек рядом с ними в молчании и со странной завороженностью рассматривали причудливые древние очертания фигур на барельефе; и вдруг доктор Дин взял светильник из рук слуги, поднес пламя ближе к лицу воина-победителя на колеснице и медленно заговорил:
– Не замечаете ли вы, княгиня, прелюбопытного сходства между Араксом и нашим другом, здесь присутствующим? Месье Арман Жерваз, не будете ли вы так любезны шагнуть вперед? Да, вот так… теперь слегка поверните голову… так… да! Теперь обратите внимание на профиль Аракса, высеченный в камне несколько тысяч лет назад, и сравните с профилем нашего прославленного друга, величайшего французского художника современности. Неужели только мне заметна примечательная схожесть и черт, и выражения лица?
Княгиня не отвечала. Легкая улыбка пробежала по ее губам, однако ни слова не сорвалось с них. Несколько человек, теснясь и толкаясь, поспешили вперед, чтобы самим взглянуть на это, как оказалось, в самом деле поразительное сходство. Те же прямые суровые брови, тот же твердый и гордый рисунок губ, те же миндалевидные глаза – все это природа словно скопировала с древнего антаблемента
[59]
и повторила во плоти и крови в чертах Жерваза. Даже Дензил Мюррей, хоть и поглощенный собственными противоречивыми мыслями, был поражен этим совпадением.
– В самом деле, очень примечательно! – заметил он. – Портрет Аракса, со скидкой на своеобразную художественную манеру Древнего Египта, мог бы сойти за Жерваза в египетском костюме!
Сам Жерваз молчал. Какое-то загадочное чувство запечатало ему уста: он ощущал лишь смутное раздражение, которому не мог найти ни единой разумной причины. Тем временем доктор Дин продолжал рассматривать барельеф, поднося светильник то туда, то сюда, и наконец, обернувшись к группе зрителей, объявил:
– Я только что обнаружил еще кое-что необычное. Лицо этой женщины, танцовщицы и фаворитки Аракса, – это же лицо нашей очаровательной хозяйки, княгини Зиска!
Утверждение ученого встретило хор изумленных возгласов; все вытянули шеи, чтобы рассмотреть барельеф получше. Наконец заговорила, медленно и томно, сама княгиня.
– Верно, – промурлыкала она, – я надеялась, что это от вас не ускользнет. Я и сама заметила, как похожа на меня знаменитая Зиска-Чаровница, поэтому несколько дней назад и оделась на бал-маскарад в ее стиле. Это показалось самым лучшим решением, раз я выбрала темой для костюма глубокую древность. И потом, как вы знаете, я ношу половину ее имени.
Доктор Дин бросил на нее острый взгляд, и губы его сморщились в какой-то мрачной усмешке.
– Лучше и придумать невозможно. В самом деле, вы и танцовщица Аракса – как сестры-близнецы!
Он опустил светильник, чтобы ярче подсветить изображение; и, когда из полумрака проступили голова, шея и грудь красавицы, Жерваза вдруг снова охватило то же внезапное, болезненное чувство узнавания, что он испытывал и прежде. Никогда ни одну женщину на свете не знал так близко и тесно, как эту! Он знает ее! Ах! – и как можно ее не знать? Каждый изгиб ее женственной фигуры – живое воспоминание о том, чем он когда-то обладал и что любил! На миг он плотно прижал ладонь к глазам, пытаясь прогнать от внутреннего взора утонченно-сладостные образы, что потрясали его самообладание и искушали соблазном, для смертного почти неодолимым.
– Месье Жерваз, вам нехорошо? – спросил доктор Дин, внимательно наблюдавший за ним, а затем передал факел слуге. – Быть может, портреты на этом древнем барельефе как-то неприятно вас поразили? Но, право же, нет ничего важного в таком совпадении.
– Ничего важного, возможно, однако определенно есть нечто необычное, – вмешался Дензил Мюррей, – особенно в сходстве между княгиней и танцовщицей из древних времен. Сходство поразительное, черточка в черточку!
Княгиня рассмеялась.
– В самом деле, разве не любопытно? – произнесла она и, взяв у слуги факел, легко вспрыгнула на одну из скамей у стены и прислонила к барельефу свою прекрасную голову, так что профиль ее оказался рядом с профилем когда-то славной Зиски-Чаровницы. – Доктор Дин говорит верно: мы с ней близнецы!
Несколько гостей, собравшихся в этой части комнаты, взирали на нее снизу вверх в молчаливом, почти суеверном изумлении. Прекрасная танцовщица, прославленная много тысяч лет назад, и очаровательное создание, стоящее перед ними, были похожи как две капли воды: сходство столь разительное, что иные, пожалуй, назвали бы его «сверхъестественным». Впрочем, прекрасная Зиска не позволила своим гостям долго удивляться или об этом размышлять; скоро она спрыгнула со своего возвышения перед резным камнем и, погасив светильник, заявила самым легкомысленным тоном: