Страница 38 из 61
– Доктор Дин верно заметил: в этом совпадении нет ничего важного. Много веков назад, во времена Аракса, так же цвели розы: и кто знает, быть может, какая-нибудь нынешняя роза обладает в точности тем же размером, цветом и очертаниями лепестков, как сорванная Араксом у ворот его дворца. Если цветы в разные эпохи похожи, почему бы не быть похожими мужчинам и женщинам?
– Хорошо сказано, княгиня, – кивнул доктор. – Я с вами вполне согласен. Природе необходимо повторять лучшие свои творения, иначе она позабудет, как их создавать.
Тем временем среди гостей началось общее движение такого рода, какое обличает беспокойство и раздражительность и указывает, что пора либо немедленно подавать ужин, либо предложить новое развлечение, чтобы отвлечь внимание и отразить подступающую скуку. Княгиня, обернувшись к Жервазу, сказала с улыбкой:
– Apropos
[60]
, о танцовщице Аракса и вообще об искусстве танца. Я собираюсь развлечь всю нашу компанию зрелищем настоящего древнего танца, исполнявшегося в Фивах. Прошу вас минутку подождать, я все подготовлю и освобожу место. Скоро к вам вернусь!
С обычной своей бесшумной грацией она ускользнула прочь; и через несколько минут, в течение которых шумная толпа гостей бродила по залу и беседовала группами здесь и там, слуги-египтяне, торопливо входящие и выходящие, дали им понять, что развлечение вот-вот начнется.
– Что ж, я останусь здесь, – решил доктор Дин, – под резным изображением вашего воинственного двойника, месье Жерваз. Однако вы что-то очень рассеянны. Я уже спрашивал, не дурно ли вам, но вы так и не ответили.
– Со мной все лучше некуда, – с некоторым раздражением отозвался Жерваз. – Надоела жара, вот и все. А этой резьбе по камню я не придаю никакого значения. Легко вообразить сходство там, где его вовсе нет.
– И правда! – Доктор улыбнулся сам себе и не сказал более ни слова.
А в следующий миг загремела музыка, и он обернулся, с живым интересом ожидая, что за зрелище ему предстанет.
На середину зала, теперь совершенно свободную, медленно, с грацией лебедей, плывущих по спокойной воде, вышли четыре девушки, закутанные в покрывала, со странной формы арфами и лютнями. Следом за ними шел слуга-нубиец: он расстелил расшитый золотом ковер, девушки сели на него и принялись приглушенно, мечтательно перебирать струны своих инструментов, рождая музыку, лишенную мелодии, однако смутно передающую страстное чувство. Некоторое время длился этот струнный звон; и вдруг через боковую дверь в зал, из тьмы на яркий свет выпорхнуло чудесное видение – женщина в блистающих золотых одеждах и белоснежном покрывале, чьи таинственные складки полностью закрывали лицо. Воздев высоко над головой руки, сверкающие браслетами, она замерла на носках, точно готовая взлететь. Ее маленькие белоснежные ступни блистали драгоценными камнями и золотыми браслетами; подол развевающегося одеяния пестрел при движении белым и розовым, словно цветы боярышника, подхваченные весенним ветерком. Музыка становилась все громче, все энергичнее; раздался удар незримых цимбал, будто призывая танцовщицу к полету. Она тронулась с места и начала танец: медленно, загадочно скользя из стороны в сторону, вдруг оборачивалась с поднятой головой – словно прислушивалась к слову любви, на которое должна ответить или ему подчиниться; и вновь, склонив голову, плыла по залу лениво, мечтательно, точно танцевала во сне. Снова звучно загремели цимбалы; и прекрасным порывистым движением – так прыгает с обрыва олень, преследуемый охотниками, – танцовщица прыгнула вперед, развернулась, сделала пируэт и начала кружиться вокруг своей оси с необычайной скоростью, будто превратившись в сияющее золотое колесо среди чистого эфира. Невольные аплодисменты послышались со всех сторон: гости толпой подались вперед, глядя во все глаза, от восхищения почти позабыв дышать. Доктор Дин, кажется, взволнованный более всех, увлеченно хлопал в ладони. Жерваз – в нем трепетал каждый нерв – сделал один или два шага вперед, чувствуя, что должен остановить это яркое, дикое, распутное существо в его бесконечном кружении или умрет от любовного голода, пожирающего его душу. Дензил Мюррей взглянул на него, смотрел несколько мгновений – затем двинулся прочь и затерялся в толпе. Вдруг одним быстрым движением танцовщица освободилась от своего золотистого одеяния и таинственного покрывала, отбросила их, словно опавшие листья, и предстала перед зрителями во всей красе – чудное сияющее видение в серебристо-белом – не кто иная, как княгиня Зиска!
– Зиска! Зиска! – эхом отдалось во всех концах зала.
При этом имени леди Четвинд-Лайл во всем своем величии поднялась с места и с видом благородного негодования объявила леди Фалкворд:
– Я же вам говорила, что княгиня – особа неблагопристойная! Теперь вы видите, что я была права! Подумать только, ведь я привела сюда Мюриэл и Долли! Никогда себе этого не прощу! Идемте, сэр Четвинд – немедленно покинем это место!
Массивный сэр Четвинд – он пожирал глазами княгиню Зиска, что продолжала танец, теперь в белом и с легкой усмешкой на лице, вызванной удивлением гостей – очень постарался принять вид оскорбленного в лучших чувствах, однако ему это не удалось.
– Разумеется! Разумеется, дорогая! – пропыхтел он. – Совершенно непристойно, совершенно… восхитительно!
А леди Фалкворд ответила самым невинным тоном:
– Правда? Вы действительно так думаете? О дорогая моя! Быть может, это и вправду непристойно, вам лучше знать; но до чего же очаровательно и оригинально!
И, пока Четвинд-Лайлы, полные оскорбленного достоинства, пробирались сквозь толпу к выходу вместе с некоторыми другими, также решившими сделать вид, что представление их шокировало, – Жерваз, тяжело дыша, едва стоя на ногах, раздираемый противоречивыми страстями, был близок к безумию.
– Боже мой! – бормотал он себе под нос. – Так это… это и есть любовь! Таково ее начало и конец! Обладать ею – держать в объятиях – сердце к сердцу, уста к устам… вот чего хотели вечные силы Природы, когда сотворили меня мужчиной!
Напряженным, страстным взором следил он за движениями княгини Зиска – а те все замедлялись, замедлялись, и вот, казалось, она уже качалась белой пеной на волнах, а затем… из какой-то незримой части комнаты донесся сильный, выразительный голос. Он пел:
О, воспоем бесстрастный покой лотоса,
Что, грезя наяву, плывет в холодных водах,
Не раскрывая листьев
Навстречу любопытному миру,