Страница 36 из 61
. Для мудрого исследователя не существует ни времени, ни расстояний. Вся история, с самого ее начала – не что иное, как единая цепь, в которой ни одно звено не ломается и не теряется, и все звенья плотно подогнаны друг к другу; хотя почему существует эта цепь – загадка, которую мы не в силах разгадать. И все же я убежден, что наш покойный друг Аракс как-то связан с настоящим – пусть и одним лишь тем, что жил в прошлом.
– Любопытно, как вы аргументируете свою теорию! – с внезапным интересом произнес Жерваз.
– Как аргументирую? Скорее вопрос в том, как вообще аргументировать нечто столь ясное и очевидное. Это доказывает учение об эволюции. Все, чем мы были когда-то, оставляет в нас свои следы. Предположим, что когда-то мы были всего лишь ракушками на берегу: и сейчас в нас должны найтись некие остатки природы ракушек. Ничто в природе не исчезает бесследно, ничто не теряется впустую – даже мысль. Мои теории заходят очень далеко, – продолжал доктор, внимательно поглядывая то на одного, то на другого своего молчаливого слушателя, пока все они шли по длинному коридору в Красный салон, ярко освещенный и полный людей. – Очень далеко, особенно в вопросах любви. Я твердо уверен: если предназначено, чтобы душа мужчины и душа женщины встретились и бросились друг к другу, остановить их не смогут все силы вселенной; даже если сами они из-за каких-либо обстоятельств или условностей не захотят исполнять свою судьбу – она исполнится вопреки им. Все дело в том, что когда-то, в какой-то форме они уже были вместе! Два дрожащих в воздухе языка пламени, два листа на дереве, два цветка в поле – так или иначе, в прошлых жизнях они познали сладость единения и поняли, что созданы друг для друга; и жажду этого сладостного единства теперь ничто, никогда у них не отнимет! Никогда, пока существует наша вселенная! Ужасная вещь, – доктор понизил голос, – ужасная, роковая вещь – любовная страсть! Порой она становится проклятием, порой – божественным, бесценным благословением. Зависит это лишь от темпераментов людей, охваченных сей лихорадкой. Когда огонь ее, вспыхнув, устремляется к Небесам чистым и ровным пламенем сияющей непорочности и веры, то делает супружество самым совершенным, самым сладостным и благословенным союзом на земле; когда же это просто сгусток огня, слепящий и обжигающий, словно пламя из жерла вулкана, – своим прикосновением он уничтожает все: веру, честь, истину – а затем гибнет, рассыпается серым пеплом, не оставив ни искорки, способной согреть или зажечь в человеке некие высшие стремления. Лучше смерть, чем такая любовь, ибо она приносит на землю бесчисленные беды: и кто знает, какие ужасы она может сотворить после!
Княгиня пристально взглянула на него, и темные глаза ее как-то странно, пугающе блеснули.
– Вы правы. Вот только о том, что будет после, люди никогда не думают. Рада, что, по крайней мере, вы признаете жизнь после смерти.
– Не признавать ее я не могу, – ответил доктор, – поскольку знаю, что жизнь после смерти существует.
Жерваз взглянул на него с улыбкой, в которой чувствовалось презрение.
– Вы, доктор, совсем отстали от века! – легким тоном заметил он.
– В самом деле, совсем отстал, – спокойно согласился доктор Дин. – Для меня наш век слишком уж торопится вперед, совсем не оставляя времени поразмыслить о том, что встречается ему на пути. А я никуда не спешу: я останавливаюсь, глубоко вдыхаю, неторопливо раздумываю. Жизнь без мысли – безумие, и я не желаю быть частью безумного века.
В этот момент они вошли в Красный салон – величественный зал, выстроенный и отделанный согласно канонам древнеегипетской архитектуры. Весь центр огромного помещения был пуст, так что гости княгини Зиска бродили туда-сюда, чувствуя себя вполне свободно, не натыкаясь друг на друга и никому не создавая неудобств, или собирались группами и беседовали; а к услугам тех, кто хотел отдохнуть, вдоль стен, в тени высоких пальм и цветущих экзотических растений стояли низкие диваны и мягкие кушетки. Музыка здесь была слышна лучше, чем в зале, где княгиня встречала гостей; и, когда она опустилась в кресло под сенью бледной зелени огромного тропического папоротника и жестом пригласила своих спутников сесть по обе стороны от нее, зал наполнился странными и чу`дными звуками, проникнутыми душераздирающей тоской; так поет соловей, когда его сердце переполнено любовью. Казалось, та же страстная дрожь, что сотрясает горлышко и грудку птички в брачный период, сотрясала и струны незримых инструментов; и Жерваз, слушавший словно во сне, ощутил, как что-то сдавливает ему горло, как болезненно сжимается сердце; и вместе с тем пришла ненасытная жажда сжать таинственную Зиска, с ее бездонными темными глазами и хрупким, но чувственным телом, в своих объятиях, притянуть к себе на грудь, стиснуть, сокрушить, шепча: «Моя! Моя! Клянусь всеми богами прошлого и настоящего, моя! Кто оторвет ее от меня? Кто оспорит мое право любить ее, погубить ее, убить, если я пожелаю? Она моя!»
– Барельеф, о котором я упомянула, находится прямо над нами, – говорила между тем княгиня, обращаясь к доктору. – Хотите посмотреть внимательно? Кто-нибудь из слуг принесет светильник на длинном шесте и поводит им перед скульптурой, чтобы вы могли как следует все рассмотреть. А, мистер Мюррей! – улыбнулась она, видя, что к ним приближается Дензил. – Вы очень вовремя: хотелось бы услышать и ваше мнение. Я хочу показать доктору Дину старый-престарый камень над нашими головами; быть может, он поможет ему глубже погрузиться в историю Аракса.
– Да… наверное! – рассеянно отвечал Дензил.
Вглядевшись в его угрюмое лицо, княгиня рассмеялась.
– Знаю, знаю, вы совсем не интересуетесь древней историей. Прошлое вас не привлекает.
– Верно. Мне довольно и настоящего, – ответил он, бросив на нее быстрый взгляд, в котором смешались надежда и страсть.
Улыбнувшись, она подозвала знаком одного слугу-египтянина и приказала ему принести светильник на длинном шесте. Он так и сделал, а затем стал медленно водить источником света вверх и вниз, вправо и влево перед огромной древней скульптурой, занимавшей больше половины стены – а доктор Дин, с очками на носу, подошел поближе и разглядывал барельеф так внимательно, как только мог. Несколько человек, заинтересовавшись происходящим, подошли и тоже стали вглядываться, и княгиня принялась объяснять им, что за сцена здесь изображена.