Страница 33 из 61
– Не найдется ли у вас минутки для меня? – спросил он, присаживаясь рядом.
Она молча наклонила голову в знак согласия.
– Мадемуазель Хелен, – начал он, глядя на нее с нежностью и с чем-то вроде сострадания, – я очень несчастен. Я хотел бы вашего сочувствия, хотя знаю, что его не заслуживаю.
Хелен молчала. Щеки ее окрасились румянцем, но глаза оставались скрыты за длинными ресницами – она надеялась, что так Жерваз не разгадает ее мыслей.
– Помните, – продолжал он, – как счастливы мы были в Шотландии? Как хороши ваши родовые земли в горах: мирный уголок, обитель покоя! Часто вспоминаю прекрасные пурпурные холмы, что, как волны, катятся вдаль, и чудные лощины, заросшие благоуханным вереском, и журчание реки, бегущей меж ив, берез и елей: сладкую музыку, день-деньской звучащую для всех, кто имеет уши, чтобы слышать, и сердце, чтобы понимать ее нежную песнь о любви! Знаете, французы всегда ощущали некое сродство с шотландцами: между нашими народами есть какая-то старая связь, быть может, восходящая к романтическим временам королевы Марии Шотландской, когда легкомысленные и переменчивые увлечения Шателяра
[56]
и его собратьев – поэтов и лютнистов – внесли смятение в сердца многих шотландских дев… Но что за капля блеснула у вас на руке, Хелен? Вы плачете? – На несколько мгновений Жерваз умолк, а потом заговорил еще мягче, еще задушевнее: – Милая моя девочка, я не стою ваших слез. Я вас недостоин.
Он дал ей несколько секунд, чтобы овладеть собой, а затем продолжил так же мягко и нежно:
– Послушайте, Хелен. Я хочу, чтобы вы мне поверили – и простили, если можете. Я знаю – помню те шотландские вечера в лунном свете: счастливые, святые вечера, напоенные благоуханием цветов, словно страницы вашего девичьего молитвенника. Я помню все – и, клянусь, я не хотел играть с вами, Хелен, или ранить ваше нежное сердце! Я ведь почти любил вас! – Эти слова он произнес с нешуточной страстью; Хелен вскинула на него взор, полный страха и печали.
«Да, – сказал я себе, – эта женщина, такая искренняя, чистая и прекрасная, достойна быть невестой королю; и если я сумею ее завоевать… о, если!» Тут мечтания останавливались. В Египет я приехал прежде всего из желания снова увидеть вас, ибо знал, что вы вместе с братом будете в Каире. Откуда мне было знать, как мог я догадаться, что за ужас ждет меня здесь?
Хелен смотрела на него с удивлением.
– Какой… ужас? – переспросила она дрожащим голосом; щеки ее то краснели, то бледнели, а сердце отчаянно билось в груди.
Жерваз сверкнул глазами.
– Вы знаете, – ответил он. – Внезапная и гибельная страсть к женщине, которую я не знал до позапрошлой ночи; к женщине, чье лицо преследует меня; к женщине, что тянет меня к себе как магнит, превращает в раба, побуждает пресмыкаться перед собой, словно полоумного глупца, и молить о любви, которая – это я знаю заранее – отравит мою душу! Хелен, Хелен! Вы не понимаете – и никогда не поймете! Здесь, в воздухе, которым я дышу, кажется, витают следы того аромата, что распространяется при движении от ее одежд; нечто неописуемо притягательное, но и ужасное влечет меня к ней; это злое притяжение, я знаю – но не могу ему противиться. В природе каждого из нас есть нечто злое: вполне сознаю, что и во мне слишком много порочности, заслуживающей лишь презрения, – и слишком мало добродетели, чтобы ее уравновесить. А эта женщина – это молчаливое, бесшумно скользящее создание со сверкающими глазами, что так внезапно и безраздельно завладело моими мыслями, – она побеждает, несмотря на все мои усилия, и все добрые намерения обращает во прах. Признаю – и в этом исповедуюсь!
– Вы говорите о княгине Зиска? – дрожа всем телом, спросила Хелен.
– О ком же еще я могу говорить? – откликнулся он. – Здесь не найдется другой, подобной ей; должно быть, и никогда не было на свете второй такой женщины – быть может, за исключением Зиски-Чаровницы!
Едва это имя слетело с его уст, как он вдруг вскочил и замер с каким-то растерянным видом, словно его окликнули. Хелен Мюррей смотрела на него с тревогой.
– Что такое? – воскликнула она.
Он выдавил смешок.
– Ничего, ничего, пустое! Наверное, еще один симптом все того же странного недуга. Такой же лихорадкой поражен и ваш брат. Вы, конечно, об этом знаете?
– Разумеется, знаю, к своему прискорбию!
Жерваз не сводил с нее глаз. Чистые очертания ее лица и выражение кроткой печали трогали его более, чем он готов был признаться даже самому себе.
– Дорогая моя Хелен. – Он постарался овладеть собой. – Простите меня: я говорю безумные вещи! Не думайте обо мне вовсе; я этого не стою. Дензил вбил себе в голову, что из-за княгини Зиска мы с ним должны поссориться, но, уверяю вас, я с ним ссориться не стану. Он без ума от этой женщины; я тоже. Лучше всего для нас обоих было бы немедленно уехать из Египта, я инстинктивно это чувствую; однако ни он, ни я этого сделать не можем. Что-то удерживает нас здесь. Вы никогда не убедите Дензила уехать, а я – я никогда не уговорю себя сам. В здешнем воздухе я чувствую какую-то липкую сладость; туманные мысли, воспоминания, сны, истории былых веков – все это льнет ко мне, зачаровывает и держит в плену! Хотел бы я проанализировать их, распознать, понять. Но не могу – и, полагаю, именно в этом их тайное очарование. Только одно огорчает меня: я, сам того не ведая и не желая, причиняю боль вам. Скажите, Хелен, так ли это?
Она быстро встала и со сдержанным достоинством протянула руку.
– Нет, месье Жерваз, вовсе нет. Я не из тех женщин, что любое пустое слово, сказанное мужчиной, принимают au grand serieux!
[57]
Вы всегда были мне добрым и рыцарственным другом; а если когда-либо, как сейчас говорите, воображали, что испытываете ко мне более теплые чувства, – в этом, без сомнения, заблуждались. В таких вещах мы часто обманываемся. Хотела бы я думать – ради вас, – что княгиня Зиска достойна любви, которую с такой готовностью внушает. Хотела бы… но не могу! Страстная влюбленность брата наводит на меня ужас. Я предчувствую, что это разобьет сердце ему – и мне! – Тихий всхлип, вырвавшийся из груди, прервал слова Хелен; на миг она умолкла, но овладела собой и продолжила с видимым спокойствием: – Вы говорите, уехать из Египта: о, как бы и я этого хотела! В вечер бала я говорила об этом с Дензилом, и от одной мысли об отъезде он пришел в ярость. Право, как будто нас преследует злой рок!