Страница 29 из 61
Глава 9
Что за странное и ужасное лицо предстало перед ними! Что за исковерканный образ страсти и боли! Какая мука в каждой черточке! – мука, в коей следы божественной красоты сохранились лишь для того, чтобы сделать облик в целом еще более пугающим и отталкивающим. Глаза на холсте блистали гневом, ужасом и вместе с тем каким-то самодовольным торжеством; губы, чуть приоткрытые в жестокой усмешке, казалось, готовились испустить пронзительный злобный вопль; черные волосы, густыми прядями ниспадающие на лоб, выглядели мокрыми, словно от смертного пота, – и, в дополнение к таинственному ужасу, которым сочилась вся картина, под розовыми и бежевыми мазками, изображающими кожу лица, ясно просвечивали очертания черепа. Ни малейшего сходства не было в этом ужасном лице с сияющей, чарующей прелестью княгини Зиска; в то же время чувствовалось смутное подобие, которое, пожалуй, человека с воображением навело бы на мысль, что так может выглядеть красавица княгиня в свой смертный час.
Несколько минут прошли в полном молчании; вдруг лорд Фалкворд вскочил с места.
– Я ухожу! – воскликнул он. – Отвратительная картина; меня от нее тошнит!
– Grand merci!
[51]
– с натянутой усмешкой отозвался Жерваз.
– Если я груб, вам придется меня извинить, – продолжал молодой человек, повернувшись к картине спиной. – Просто не могу удержаться. Я, знаете ли, нервами слаб – матушка подтвердит, что меня легко вывести из равновесия – и теперь, боюсь, если не обойду это кошмарное лицо по широкой дуге, оно мне всю ночь будет сниться!
Не говоря более ни слова, он вышел через французское окно в сад и зашагал прочь. Жерваз не вымолвил более ни слова; он не сводил взгляда с доктора Дина, а тот, с очками на носу, вглядывался в портрет, являя все признаки живейшего интереса.
– Что ж, доктор, – сказал он, – сами видите: она совершенно не похожа на княгиню.
– Напротив, очень похожа! – безмятежно возразил доктор. – Если вы в силах вообразить себе лицо княгини под пыткой, пожалуй, оно было бы именно таким. Да, точно с таким выражением она встречала бы насильственную смерть!
– Но с чего мне вздумалось написать ее такой? – не отставал Жерваз. – Она была совершенно спокойна, сидела в расслабленной и живописной позе. Я набрасывал ее, казалось, точно так, как видел: откуда же явилось на мой холст это воплощение страдания?
Доктор задумчиво почесал подбородок. В самом деле, загадка! Он окинул Жерваза пронзительным взглядом, словно ища ключ к тайне в красивом лице самого художника. Затем повернулся к Дензилу Мюррею, который до сих пор не шевелился и не произносил ни слова.
– Дензил, а вы что об этом думаете? – спросил он.
Молодой человек вздрогнул, словно очнулся от сна.
– Не знаю, что и думать.
– А вы? – повернулся доктор к Россу Кортни.
– Я? Я того же мнения, что и Фалкворд: по-моему, вышло ужасно! Любопытно, впрочем, что портрет и похож на княгиню Зиска, и совершенно непохож. Так или иначе, картина весьма неприятная!
Доктор Дин встал, два или три раза прошелся по комнате из конца в конец, хмуря брови, точно в тяжкой думе – и вдруг остановился прямо перед Жервазом.
– Скажите мне, нет ли у вас воспоминаний о том, что вы где-нибудь встречались с княгиней Зиска ранее?
Жерваз удивленно взглянул на него, затем ответил:
– Нет, настоящих воспоминаний такого рода у меня нет. В то же время, признаюсь вам, есть в ней нечто такое, что при каждой встрече поражает меня и кажется очень знакомым. Особенно воздействуют на меня тон ее голоса и мелодия смеха. Вчера ночью, танцуя с ней, я думал, что, наверное, встречал ее в роли натурщицы в какой-нибудь из студий Парижа или Рима.
Доктор весь погрузился в слух, сощуренными глазами вглядываясь в лицо художника. Однако недоверчиво покачал головой, услышав предположение, что княгиня была когда-либо натурщицей.
– Нет, нет, ничего подобного! Ни за что не поверю, что она работала в модельном бизнесе. Подумайте получше. Сейчас вы, месье Жерваз, в расцвете лет: но оглянитесь на свою раннюю юность – на те годы, когда мужчины совершают дикие, безрассудные, иногда порочные поступки – и припомните, не случилось ли вам в то бездумное время разбить сердце какой-нибудь женщине?
Жерваз, покраснев, пожал плечами:
– Pardieu! Очень может быть. Разве теперь вспомнишь? Но, если я кому-то и разбил сердце, какое отношение это имеет к рисунку? – И он нетерпеливо побарабанил пальцами по краю холста.
Доктор сел и с видимым удовольствием причмокнул губами.