Страница 28 из 61
– Что вы, мадам, никогда! – прижав руку к сердцу, галантно ответил доктор Дин. – Вы – исключение из правила. Вы прошли через горнило замужества и вышли невредимой. Время уже совершило над вами все, что могло – и теперь отступает, смущенное и бессильное: у него больше нет над вами власти!
Трудно сказать, что это было – комплимент или нечто совсем ему противоположное, однако леди Фалкворд сочла за благо принять слова доктора как изысканную лесть и, улыбнувшись, склонила голову.
Ужин подходил к концу: гости заказывали кофе и просили принести его на террасу или в сады. Доктор обернулся к Жервазу.
– Если вы не против, – сказал он, – я бы хотел взглянуть на портрет княгини.
– Смотрите на здоровье. Только все дело в том, что это не княгиня: это какая-то совсем другая женщина.
Тут он вздрогнул – и эта легкая дрожь не ускользнула от глаз ученого.
– Кстати, о любопытных вещах, – продолжил неунывающий доктор, – сегодня я начал охоту за одним примечательным скарабеем. Разумеется, не нашел: иной раз требуются годы, чтобы найти даже какую-нибудь сущую безделушку, если она тебе очень нужна. Правда, в сувенирной лавчонке я наткнулся на любопытного старика: он рассказал мне, что недавно в одной гробнице в Карнаке была открыта большая фреска, изображающая подвиги и деяния того самого человека, по следам которого я иду, – Аракса…
Жерваз, сам не зная почему, вскинул голову.
– А вам-то что за дело до Аракса? – резко спросил он.
– О, никакого, ровно никакого дела! Просто княгиня Зиска рассказывала, что это был великий воин времен Аменхотепа; а княгиня, по всей видимости, замечательный египтолог, ей известно множество вещей, нам совершенно неведомых. Вы знаете, что вчера вечером она явилась в костюме танцовщицы тех времен по имени Зиска-Чаровница. Так вот, похоже, что на одной из частей этой фрески изображена та самая Зиска-Чаровница, пляшущая перед Араксом.
Жерваз слушал с напряженным вниманием: сердце билось сильно и тяжело, точно доктор рассказывал о каких-то ужасных обстоятельствах из его собственной жизни, хотя, в сущности, тема его совсем не интересовала – во всяком случае, не более, чем обычно интересуют нас исторические сюжеты.
– И что же? – спросил он, помолчав.
– Что ж, – словно эхо откликнулся доктор Дин, – больше мне сказать нечего: разве только, что я намерен выяснить все, что смогу, об этом Араксе – пусть и по той единственной причине, что очаровательная княгиня прошлой ночью изображала его возлюбленную. Каждому стоит развлекаться на свой манер, даже в Египте: и меня занимают такие вот расследования.
Жерваз поднялся и сунул руку в карман, нащупывая портсигар.
– Идемте, – коротко сказал он, – я покажу вам свою картину.
Выпрямив стройный стан и расправив широкие плечи, он неторопливо зашагал к столу, где сидел Дензил Мюррей с сестрой и друзьями.
– Дензил, – заговорил он, – я написал портрет княгини Зиска, который вышел очень странным, и решил показать его доктору Дину. Хочу, чтобы его увидел и ты. Пойдешь со мной?
Дензил взглянул на него с мрачным упреком в глазах.
– Если желаешь, – коротко ответил он.
– Конечно, желаю! – И Жерваз добродушно опустил руку на плечо своего молодого друга. – Эта работа наверняка будет тебе любопытна, возможно, развеет чары, которыми ты пленен, да еще и докажет, что мне недостает мастерства. Да и все вы можете пойти посмотреть, кроме… – тут он поколебался, – кроме мисс Мюррей. Мне кажется… да, боюсь, мисс Мюррей эта картина напугает.
Хелен подняла на него взгляд, однако промолчала.
– Господи Боже ты мой! – пробормотал лорд Фалкворд, как обычно, щупая себя за жиденькие усики. – Тогда в самом деле не ходите, мисс Мюррей! Мы вам потом все расскажем.
– Этот предмет меня не интересует, – холодновато ответила Хелен. – Дензил, ты найдешь меня в кабинете. Мне нужно написать письмо домой.
Слегка кивнув всем, она пошла прочь. Жерваз проследил взглядом за удаляющейся стройной фигуркой; во взгляде его читались сожаление и печаль.
– Очевидно, мадемуазель Хелен не любит княгиню Зиска, – заметил он.
– Ну, знаете ли, – торопливо заговорил лорд Фалкворд, – не стоит ожидать, что женщины станут терять от нее голову так же, как мужчины. И потом, во внешности и манерах княгини в самом деле есть нечто странное, настораживающее; возможно, мисс Мюррей это чувствует, как и я.
– Так вы, значит, в нее не влюблены? – с усмешкой поинтересовался доктор Дин.
– Нет, а вы?
– Я? Святые небеса! Дорогой мой сэр, я никогда в жизни не любил женщин! По крайней мере, не испытывал того, что вы бы назвали любовью. В шестнадцать лет я сочинил стихотворное признание прекрасной даме лет сорока – даме, весьма щедро одаренной природой во всех отношениях; она меня отвергла бесповоротно, да еще и выбранила – и с тех пор я уж не влюблялся!
Все рассмеялись, и даже угрюмое лицо Дензила Мюррея на миг озарилось улыбкой.
– Где вы писали портрет княгини? – спросил вдруг Росс Кортни.
– У нее в доме, – ответил Жерваз. – Но мы были не одни: в распоряжении у красавицы нашлось двадцать-тридцать вооруженных слуг, готовых явиться по первому зову. – Среди слушателей раздались возгласы удивления, и он продолжал: – Да, уверяю вас, мадам защищена на совесть – не хуже первой фаворитки в гареме! Идемте же, я покажу вам свой рисунок.
И он повел всю компанию в частную гостиную, которую арендовал у отеля для себя на почти сказочных условиях; небольшая комнатка, однако с французским окном во всю стену, выходящим в сад. Здесь, на мольберте, стоял холст – изнанкой к зрителям.
– Садитесь, – отрывисто пригласил Жерваз гостей, – и приготовьтесь увидеть диковину, какой никогда еще не видели! – После секундного молчания он взглянул в лицо доктору Дину и добавил: – Вдруг вы, доктор – вы ведь интересуетесь психическими феноменами, – сможете объяснить, как попало ко мне на холст это лицо; я же объяснить не в силах!
Он медленно развернул холст – и, едва обращая внимание на дружный возглас изумления, вырвавшийся разом у всех присутствующих, уставился на него сам, охваченный неким магнетическим притяжением, более могущественным, нежели страх или ужас.