Страница 27 из 61
Глава 8
Table d'hote
[50]
в отеле «Джезире-Палас» уже начался, когда Жерваз вошел в обеденную залу и сел между леди Фалкворд и доктором Дином.
– Вы пропустили суп! – заметила ее светлость, подняв взгляд и мило улыбнувшись ему. – Все вы, художники, одинаковы – вечно забываете о времени! А как ваши успехи с этой таинственной красавицей, княгиней Зиска?
Жерваз не отрывал взгляда от скатерти. Он был чрезвычайно бледен и на вид измучен, словно прошел через тяжкое душевное испытание.
– Успехи не таковы, как я ожидал, – медленно ответил он наконец. – Видимо, моя рука утратила свое мастерство. Так или иначе, какова бы ни была причина, Искусство оказалось побеждено Природой.
И, сказав это, принялся в раздражении машинально крошить хлеб на скатерть. Доктор Дин смотрел на него с чрезвычайным любопытством, даже достал из футляра очки и водрузил их себе на нос, чтобы ничего не упустить.
– Хотите сказать, портрет княгини вам не удался?
Жерваз бросил на него взгляд, полный и уныния, и упрямства.
– Этого я не скажу, – ответил он. – Мне удалось написать нечто – пожалуй, это даже можно назвать портретом; однако сходства с княгиней Зиска в нем нет. Она прекрасна, но я не могу уловить ее красоту; лицо, подобие которого рождается на холсте, ей не принадлежит.
– Ах, как интересно! – воскликнула леди Фалкворд, осторожно передернув набеленными плечами. – В этом есть что-то психологическое, не правда ли, доктор? И почти жуткое! Вот новый предмет для вашего исследования!
– Может быть, все может быть! – отвечал доктор, благосклонно посматривая на Жерваза сквозь круглые очки. – Хотя не в первый раз я слышу о художниках, под кистью которых вместо лица позирующего как-то сам собой возникает иной облик. Мне сейчас отчетливо вспоминается один случай. Некий господин, знаменитый благотворитель и вообще человек, известный своими добродетелями, заказал прославленному художнику свой портрет для мэрии родного города. Но на портрете, к величайшему удивлению самого художника, вышел какой-то злодей. Все были поражены и расстроены, и более всех, пожалуй, сам художник: каких только средств не употреблял он, чтобы верно передать на холсте правдивые и благородные черты человека, которого знал как благодетеля своего народа! Все было тщетно: законченный портрет изображал кого-то совсем другого и притом явного негодяя. Те, для кого он предназначался, заявили, что не станут вешать в городской мэрии такую карикатуру на своего щедрого друга. Художник был в отчаянии, дело грозило большим скандалом – как вдруг, нежданно-негаданно, «благородного человека» арестовали за жестокое убийство, совершенное двенадцать лет назад! Он был признан виновным и повешен, а художник сохранил портрет, столь примечательно обличивший истинную натуру убийцы, как диковинку для будущих поколений.
– Неужели правда? – спросил какой-то человек, что сидел за столом напротив и с величайшим интересом прислушивался к разговору.
– Совершеннейшая правда, – ответил доктор. – Одна из множества странных историй, что порой случаются в жизни и так и не получают объяснений.
Жерваз беспокойно поерзал на своем месте, затем налил себе кларета и жадно осушил бокал.
– Нечто подобное произошло и со мной, – сообщил он с сухим, безрадостным смешком, – ибо вместо совершеннейшей красоты мне удалось изобразить лишь ужас и мучение.
– Боже мой! – воскликнула леди Фалкворд.– Как же это, должно быть, вас разочаровало! Целый день впустую! Не унывайте, попробуйте снова; княгиня ведь, конечно, согласится еще один день вам попозировать?
– Разумеется, буду пробовать снова и снова – столько, сколько потребуется! – упрямо и гневно отвечал Жерваз. – Тем более она сама заявила, что мне никогда не удастся написать ее портрет.
– Она вам так и сказала? – с живым интересом переспросил доктор Дин.
– Да.
Тут началась новая перемена блюд, и клацанье вилок и ножей на время положило конец беседе. Оглядываясь вокруг себя, Жерваз заметил, что в стороне за небольшим столом ужинают Дензил Мюррей с сестрой и с ними молодой лорд Фалкворд и Росс Кортни. Хелен была в этот вечер воистину прекрасна: нежное лицо в ангельском нимбе золотых волос носило на себе отпечаток такой чистоты и искренности, какую редко можно встретить у женщины старше пятнадцати лет. Незаметно для себя Жерваз вздохнул, глядя на ее нежный профиль, – и этот вздох не ускользнул от чуткого уха леди Фалкворд.
– Что за очаровательная маленькая компания там подобралась, не правда ли? – заговорила она. – Ах, юность! Те, кто молод, стараются держаться вместе. Эта милая девушка, мисс Мюррей, сегодня была так расстроена из-за своего брата – что-то с ним стряслось, я не совсем поняла, лихорадка, что ли, начинается, и я уступила ее просьбе и разрешила Фалку поужинать с ними, чтобы развлечь мистера Дензила. Фалк милый мальчик, знаете ли: говорит он немного, зато очень хорошо умеет утешать. Потом к ним решил присоединиться и мистер Кортни – так и собралась эта компания. А Четвинд-Лайлы сегодня пошли на большой ужин в «Континентале».
– Четвинд-Лайлы… погодите-ка… кто это? – рассеянно спросил Жерваз. – Я их знаю?
– Нет, – ответил доктор Дин. – По крайней мере, не были формально им представлены. Сэр Четвинд-Лайл – владелец и редактор лондонского «Еженедельного циферблата», леди Четвинд-Лайл – его жена, а две перезрелые девицы, что на вчерашний бал нарядились булонскими рыбными торговками, – его дочери.
– Жестокий вы человек! – с девчачьим смешком взвизгнула леди Фалкворд. – Как можно называть этих милых девочек, Мюриэл и Долли, «перезрелыми»!
– А как же их еще назвать, дорогая моя мадам? – невозмутимо отвечал маленький ученый.– Какой эпитет более применим к человеку, который быть молодым уже не может, а старым – не желает?
– Глупости! Не стану вас слушать! – Ее светлость распахнула перед лицом веер, украшенный драгоценными камнями, так что бестактный профессор скрылся от ее взора. – Или вы не знаете, что ваши теории совершенно устарели? Старых больше нет – мы все решительно отказываемся быть стариками! Того гляди, – тут она со щелчком закрыла веер и подозрительно воззрилась на него, – вы назовете старой меня!