Страница 24 из 61
Этому звуку откликнулся звон, словно от множества медных колоколов, – и Жерваз, вскочивший с места, увидал, к величайшему своему изумлению, как стены комнаты, казалось бы, вполне прочные, разъезжаются, складываются и образуют несколько квадратных проемов, за которыми открывается взору помещение, нечто вроде огромного зала. В этом зале собрались человек двадцать или тридцать в богатых одеяниях арабских слуг: все смуглые, разбойничьего вида и вооруженные до зубов, начиная с весьма неприятных на вид кинжалов и иного оружия на поясе. Княгиня снова хлопнула в ладоши – и стены так же быстро и бесшумно вернулись на свои места, а прекрасная хозяйка странного жилища расхохоталась, откровенно насмехаясь над тем, как поражен ее гость и несостоявшийся возлюбленный.
– Теперь можете меня писать! – проговорила она, бросившись на ближайшую софу и расположившись там в живописной позе. – Я готова.
– Но я не готов! – прорычал Жерваз. – За кого вы меня принимаете – за мальчишку или идиота?
– За мужчину, – безмятежно отвечала княгиня, – а это и то, и другое.
Жерваз тяжело дышал.
– Осторожнее, прекрасная Зиска! – сказал он наконец. – Будьте осторожны, когда бросаете мне вызов!
– А вы, месье Жерваз, будьте осторожны, когда бросаете вызов мне! – ответила она, окинув его странным быстрым взглядом. – Неужто вы не понимаете, что за глупости говорите? Вы ухаживаете за мной скорее в манере бандита, чем француза девятнадцатого века и хорошего воспитания; а я – я вынуждена защищать себя от вас также по-бандитски, показав, что в любую секунду могу призвать на помощь вооруженных слуг! Право, очень странно: это напугало бы даже леди Фалкворд, а она, кажется, не из тех, кто легко пугается. Прошу вас, начинайте свое дело – а любовь и прочие старомодные материи оставьте мечтателям и чувствительным натурам вроде мисс Хелен Мюррей.
Жерваз молчал и резкими, почти яростными движениями распаковывал свои краски и холсты. Через несколько минут он достаточно овладел собою, чтобы поднять взгляд на княгиню – и, взяв палетку, принялся смешивать краски.
– Не думаете же вы, – заговорил он, стараясь придать голосу спокойствие, – что сможете меня запугать, показав свору черномазых мошенников, стоящих на страже вашей добродетели? И с чего вам вздумалось их туда поставить? Неужто вы боялись меня? Pardieu!
[46]
Я бы мог выкрасть вас прямо у них из рук, если бы захотел! Вы меня не знаете; а если бы знали – понимали бы, что и весь мир, вооруженный до зубов, не встанет между мной и моими желаниями! Однако я слишком поспешил, признаю; я умею ждать.
Подняв взгляд, Жерваз обнаружил, что княгиня Зиска слушает его равнодушно, с едва заметной усмешкой.
– Для вашего портрета, ma belle, – продолжил он чуть погодя, – я смешаю странные оттенки. Нелегко точно уловить тон вашей кожи: в ней есть и розовый цвет, и медово-смуглый, и еще какой-то странный оттенок, который вырисуется у меня в процессе работы, – и этот тон не говорит о здоровье. Есть в нем что-то темное, напоминающее о смерти: надеюсь, вам не суждена ранняя могила! Впрочем, почему нет? Не лучше ли для прекрасной женщины умереть в расцвете красоты, чем дожить до старости и всем наскучить?
– Вы так думаете? – вдруг прервала его Зиска с какой-то холодной усмешкой.
– По правде сказать, именно так. Живи я на заре цивилизации, когда каждый мужчина мог иметь столько женщин, сколько способен был обеспечить, я бы убивал из милосердия каждую свою возлюбленную, едва ее краса начала бы увядать. Прекрасная женщина, погибшая во цвете нежной юности, – предмет поэтический: здесь есть о чем подумать, есть о чем сложить оду или надгробную песнь. А постаревшая женщина, пережившая все страсти, превратившаяся в оплывшую тушу или в мумию из кожи и костей – какая в ней поэзия? Чем может она привлечь чувства или взор художника? Для себя самой она – несчастье, для остальных – как соринка в глазу. Да, княгиня, поверьте мне: сперва Любовь, затем Смерть – вот лучшие друзья женщины.
– А вы верите в Смерть? – спросила княгиня, глядя на него пристально и серьезно.
– Только в нее и верю, – легким тоном ответил Жерваз. – Смерть – это факт: ее можно проверить, но невозможно с ней спорить. Могу я попросить вас чуть повернуть голову влево? Так… Да, вот так! Если мне удастся ухватить этот блеск ваших глаз, это убийственное и завораживающее выражение напряженной, жгучей, жадной жестокости – я буду доволен.
Он сел напротив нее, поставил палетку и, развернув холст и положив его на колени, принялся набрасывать углем первый абрис ее лица. Княгиня полулежала, облокотившись на гору янтарно-золотистых шелковых подушек, и молчала.
– Вы не тщеславны, – заметил он, – иначе мое описание ваших глаз не пришлось бы вам по вкусу. «Жадная жестокость» – не слишком приятное выражение, и большая часть прекрасного пола не сочла бы его комплиментом. Хотя, с моей точки зрения, это величайший комплимент: я обожаю глаза диких животных, а у вас именно прекрасные глаза лесного зверя – diableresse charmante comme vous etes!
[47]
Хотел бы я знать, откуда у вас ненасытная жажда мести?
Он поднял взгляд – и увидел, что глаза ее сверкнули и сузились, точно у разъяренной змеи.
– Если у меня есть подобные чувства, – медленно проговорила княгиня, – возможно, это мое наследие.
– Вот как? Должно быть, ваши родители были варварами в вопросах любви и вражды? – поинтересовался он, неторопливо работая над своим наброском и с восхищением любуясь результатами.
– Мои родители – царского рода! – ответила она. – Все мои предки были людьми властными и гордыми, людьми, чей нрав незнаком нынешним мелочным и суетным временам. Они презирали все дурное, карали за ложь и предательство, а за смерть платили смертью. Это ваше поколение все возможные грехи терпит, улыбаясь и пожимая плечами! Ваша цивилизация близка к закату: вы уже дошли до отрицания Божества и будущей жизни.
– Это не конец нашей цивилизации, княгиня, – отвечал Жерваз; он напряженно работал, не отрывая взгляда от холста. – Это ее высшая точка, ее слава, высочайший взлет всего, что есть в человеке великого и возвышенного. Во Франции человек ныне знает, что нет бога, кроме него самого; Англия – добрая старая Англия – догоняет Францию семимильными шагами, и мне радостно слышать, что в Лондоне теперь могут существовать издания, подобные «Агностику». Совсем недавно в этом отличном журнале обсуждалась возможность научить читать обезьян, и автор, скрывшийся за nom de plume
[48]