Страница 25 из 61
«Саладин», остроумно заметил: «Если обезьяны когда-нибудь научатся читать Новый Завет, то останутся обезьянами – в сущности, станут даже обезьяннее прежнего!» То, что подобное выражение прошло цензуру в когда-то благочестивом Лондоне, – ясное знамение нашего времени и признак приближения к эпохе Чистого Разума. Имя Христово ныне утратило свою силу!
Мертвое молчание последовало за его словами; и внезапная тишина и какая-то тяжесть в воздухе поразили Жерваза смутной тревогой. Он поднял взгляд – княгиня Зиска смотрела прямо на него; что-то в ее лице вызывало в нем трепет и, как ни странно, почти ужас. Нежный румянец у нее на щеках поблек, сменился пепельной бледностью, губы были плотно сжаты, а в глазах, казалось, вспыхнуло такое злобное пламя, какому позавидовала бы и горгона Медуза.
– А вы когда-нибудь пробовали взывать к этому имени? – спросила она.
– Никогда! – ответил он, выдавив улыбку и мысленно упрекая себя за то, что поддается необъяснимым чувствам и ребяческим страхам.
Княгиня неторопливо продолжала:
– Моя вера – а у меня есть вера – гласит, что те, кто никогда не принимал в свое сердце священного имени Христа как залога утешения и поддержки, обречены тонуть в водовороте неясностей и неопределенностей: бьются и мечутся они под действием могучих потоков, вечно преследуемые призраками собственных злых дел. Пока не признают истину чудотворного Искупления, они остаются добычею злых духов, что искушают их и ведут к различным несчастьям. Призвав наконец великое Имя Умершего на Кресте, они узнают, что его преображающая природа способна обращать зло в добро и порою, может быть, и демонов делать ангелами. Однако для закоренелых негодяев и безбожников довольно и ветхого закона.
Жерваз остановил быстрое движение своего «кристалла» и с любопытством взглянул на нее:
– Какого ветхого закона?
– Суровой справедливости без милосердия! – ответила она, а затем более легким тоном поинтересовалась: – Что же, вы уже закончили первый набросок?
В ответ он развернул к ней холст и показал очертания головы и плеч, смело начерченные углем. Она улыбнулась:
– Вышло недурно, но не похоже на меня. Когда вы начнете накладывать краски, то увидите, что между мною и вашей картиной нет никакого сходства.
Жерваз покраснел от уязвленного amour propre
[49]
.
– Pardon, madame! В искусстве живописи я не новичок, и хоть ваши чары поразили меня и опутали, но не отняли ни у мозга, ни у руки способности верно воспроизвести ваш облик на холсте. Я люблю вас до самозабвения; но страсть не помешает мне сделать ваш портрет шедевром.
Она рассмеялась:
– Какой же вы эгоист, месье Жерваз! Даже в своей страсти ко мне, в коей вы так красноречиво клянетесь, себя вы ставите на первое место, а меня – лишь на второе!
– Естественно! – ответил он. – Мужчина всегда первый, так уж заведено природой. А тот, кто позволяет делать из себя вторую скрипку, попросту глупец!
– И если уж он глуп – что частенько случается, – он и среди глупцов будет первым! – подхватила княгиня. – Ни одна обезьяна, ни один павиан, свисающий с ветки на собственном хвосте, не выглядит так по-дурацки, как глупый человек. Ведь к услугам человека все сокровища знания и образования; вся вселенная, с ее ежедневными уроками естественного и сверхъестественного, лежит перед ним словно открытая книга; и если он ее не читает, о ней не размышляет, хуже того, отрицает бытие самого ее Автора – тогда во всем тварном мире не найдется глупца глупее его! Самая безмозглая из обезьян, по крайней мере, сознает, что есть в джунглях звери и посильнее ее, что может однажды прийти хищник – и ее висению на хвосте, поеданию фруктов и прочим радостям придет конец; а человек воображает, что нет в мире никого выше его самого.
Жерваз снисходительно улыбнулся.
– Боюсь, княгиня, я вас рассердил, – заметил он. – Вижу, у вас есть религиозные идеи; но у меня их совсем нет.
И снова она рассмеялась музыкальным смехом.
– Религиозные идеи? У меня? Вот еще! Как я вам и сказала, у меня есть вера – но вера мрачная, не сентиментальная и вовсе не приятная. Я усвоила ее из Древнего Египта.
– Так объясните мне свою веру, – попросил Жерваз. – Ради вас и я ее приму.
– Для вас она слишком сверхъестественна, – отвечала княгиня, будто не замечая ни его игривого тона, ни нескрываемой нежности во взгляде.
– Не страшно! Если понадобится, ради любви я поверю и в целую армию привидений!
– Одно из главных положений моей веры, – продолжала она, – вечное бессмертие каждой индивидуальной Души. Вы и это примете?
– Сейчас – легко!
Глаза ее сверкнули, словно огромные драгоценные камни.
– Вот вкратце содержание египетского культа, которому я следую. При своем зарождении в протоплазме Душа еще не имеет сознания и индивидуальности. Она проходит через бытие в различных формах, и постепенно в ней слагается индивидуальное сознание. Сложившись, оно уже не исчезает, но живет дальше и дальше, стремясь к совершенству, проходя через различные фазы бытия, в соответствии со страстями, изначально более всех прочих ею владевшими. Вот и все. Согласно этой теории, вы, возможно, когда-то уже жили в этом мире, как и я; возможно, мы даже были знакомы; а теперь по той или иной причине возродились вновь. Приверженец моей веры этим объяснил бы ваше ощущение, что вы со мной уже где-то встречались.
Жерваз слушал – и вдруг все то же, прежде испытанное чувство охватило его, чувство растерянности и смятения; он отложил холст и провел рукой по лбу, стараясь овладеть собой.
– Хм… любопытно, очень любопытно и фантастично. О перевоплощении душ я и прежде много слышал. Не верю в это – просто не могу! Но если бы верил, если бы смог вообразить, что в какие-то былые времена мы с вами встречались и вы были тогда такой же, как сейчас, – разумеется, тогда я тоже вас любил! Не мог не любить! Видите, ни о чем, кроме любви, я думать не в силах, и ваша идея перевоплощения дала мне предмет для размышлений. Итак, прекрасная Зиска: если в прошлой жизни вы были цветком – я цвел рядом с вами; если с рыком и ревом гнали оленя в лесу – я бежал с вами бок о бок; если были женщиной – я, несомненно, был вашим возлюбленным! Нравятся ли вам такие милые глупости? Я готов говорить их часами.
Он поднялся и с выражением пламенной страсти и нежности опустился перед ней на колени и сжал обе ее руки в своих.