Страница 20 из 61
Глава 6
На следующий день в «Джезире-Паласе» возобновился привычный ход вещей; все наслаждения и короткие любовные интриги бала-маскарада постепенно растворялись в том, что Ганс Брейтман именует «das Ewigkeit»
[33]
.
Мужчины спали дольше обычного и позже спустились к завтраку, девицы выглядели усталыми и измотанными от танцев; впрочем, не считая этого, вчерашнее празднество, казалось, не оставило никаких следов и не заронило в души участников никаких важных впечатлений.
Леди Четвинд-Лайл – массивная дама с лицом, до странности похожим на свиное рыло, – сидя на террасе за сложным вышиванием, самым светским тоном обсуждала последние скандалы и чернила всех своих «дорогих друзей» с тем особым видом спокойного достоинства и безупречной благовоспитанности, что отличает дам определенного сорта, когда они говорят гадости друг о друге. Ее дочери, Мюриэл и Долли, послушно сидели рядом: одна читала «Ежедневный циферблат», как подобает дочери его издателя и редактора, вторая вязала. Поблизости прислонился к балюстраде лорд Фалкворд; рядом возлежала в шезлонге его прелестная матушка в очаровательном, совсем девичьем платье из белой фанзы, с глубоким вырезом и талией не больше двадцати двух дюймов в обхвате – живое воплощение чуда, творимого при помощи пудры и румян.
– Вы так необычайно снисходительны! – говорила леди Четвинд-Лайл, склонившись над своим шитьем. – Так необычайно снисходительны, дорогая моя леди Фалкворд, что, боюсь, вам не всегда удается разгадать характер человека так же верно, как мне. Положение моего мужа в журналистике дало мне огромный опыт общения с людьми, и вот что я вам скажу: не думаю, что эта княгиня Зиска – благопристойная особа. Быть может, она вполне добропорядочна – все может быть! – однако совсем не в том стиле, к какому привыкли мы в Лондоне.
– Ну и слава богу! – отозвался молодой лорд Фалкворд. – В Лондоне, знаете ли, от нее бы и волоска не оставили!
– О чем это вы? – хихикнув, спросила Мюриэл. – Вы всегда такие забавные вещи говорите, лорд Фалкворд!
– Правда? – переспросил лорд Фалкворд. Мысль, что он всегда говорит что-то забавное, кажется, так его поразила и смутила, что на несколько секунд он лишился дара речи. Собравшись наконец с духом, он ответил: – Я… м-м… хотел сказать, что наши светские дамы мгновенно разорвали бы ее на клочки. Никуда не приглашали бы и следили за каждым ее шагом. С таким лицом, с такими глазами в Лондоне не выжить.
Его мать громко рассмеялась.
– Ах, дорогой мой Фалк! Ты такой противный мальчишка! Не смей говорить подобные вещи перед леди Лайл. Она ведь никогда ни о ком не отзывается дурно!
«Дорогой Фалк» изумленно уставился на мать. Дай он волю своим чувствам, воскликнул бы: «О господи, да неужто эту старуху так трудно понять?» – вместо этого же нервно подергал себя за жидкие усишки и промолчал. Сама же леди Четвинд-Лайл побагровела от досады: сарказм леди Фалкворд был ей понятен, она, однако, не могла ответить тем же, ибо имела дело с вдовой пэра, а сама оставалась женой простого рыцаря и, согласно строгим законам геральдики, даже не удостаивалась права называться «ее светлостью» – всего лишь «дамой» Четвинд-Лайл.
– Прошу меня извинить, – проговорила она чопорно, – если я ошибаюсь в своей личной оценке характера княгини Зиска; и все же приходится верить собственным глазам и рассудку. Вспомните, как стремительно она вчера сблизилась с тем приезжим, французским художником Арманом Жервазом! Танцевала с ним шесть раз! А потом, только подумайте, позволила провожать себя домой по улицам Каира. И они ушли вместе, как были, в маскарадных костюмах. Никогда о подобном не слышала!
– Что же в этом такого удивительного? – возразил лорд Фалкворд. – Вчера все бродили по окрестностям в маскарадных костюмах. Я и сам вышел прогуляться с девушкой, как был, одетый неаполитанцем, а на улочке за отелем встретил Дензила Мюррея – и, клянусь, принял его за флорентийского дворянина! И готов спорить на что угодно, что Жерваз так и не переступил порога дома княгини: врата в ее святилище охраняет верный цепной пес, старик-нубиец с лицом как у мумии, что хлопает дверью у посетителей перед носом и объявляет по-французски со страшным акцентом: «La Princesse ne voit per-r-r-so
[34]
Я пробовал. Можете мне поверить: туда не пройти!
– Что ж, так или иначе, все мы попадем в сей таинственный дворец вечером в следующую среду, – томно прикрывая глаза, заметила леди Фалкворд. – Уверена, вечер будет очаровательный, и мы убедимся, что там нет никаких тайн.
– Два месяца назад, – послышался вдруг мягкий голос у них за спиной, – дом или дворец Зиска был необитаем.
Леди Фалкворд ахнула и обернулась.
– Боже мой, доктор Дин! Как вы меня напугали!
Доктор виновато наклонил голову.
– Прошу прощения. Я и забыл, что вы так чувствительны; умоляю меня простить! Так вот: два месяца назад дворец княгини Зиска представлял собою пустой сарай. Прежде, как я слышал, там жил какой-то важный человек, но уже много лет этот дом стоял пустым и постепенно приходил в упадок. Никто не хотел снимать его, даже в разгар каирского сезона, пока не появился тот нубиец, о котором вы сейчас упомянули – любопытный нубиец с лицом как у мумии, – снял этот дом, обставил, и когда все было готово, появилась княгиня Зиска. С тех пор она проживает там.
– Любопытно, что у нее общего с этим нубийцем? – подозрительно поинтересовалась леди Четвинд-Лайл.
– Вовсе ничего, – спокойно ответил доктор. – Самый обычный слуга, из того рода людей, что «присматривали» за женщинами в гаремах
[35]
.
– Я вижу, доктор, вы потрудились собрать сведения о княгине, – с улыбкой заметила леди Фалкворд.
– Верно.
– И что же, выяснили что-нибудь?
– Нет, ничего такого, что имело бы значение для общества. Пожалуй, кроме двух пунктов: во‐первых, она не русская, во‐вторых, никогда не была замужем.
– Не была замужем! – воскликнула леди Четвинд-Лайл, а затем, повернувшись к дочерям, проговорила со сладкой улыбкой: – Мюриэл, Долли! Идите в дом, дорогие мои. На террасе становится слишком жарко. Я подойду через несколько минут.
«Девочки» послушно встали и удалились, с самым невинным девичьим видом; к счастью, ни одна из них не заметила, как на физиономии лорда Фалкворда промелькнула непочтительная усмешка и, словно в зеркале, отразилась на артистически накрашенном лице его матушки.