Страница 33 из 136
– Давай, русский, до встречи. – Он протянул руку. – Когда из меня вытащат тот кусок железа, я повешу его на шею и буду носить как память о нашем с тобой путешествии на Мацусиму, – криво усмехнулся он. – Будь оно неладно.
– Американец, все будет хорошо. – Михаил ответил на рукопожатие. – Когда все это закончится, мы с тобой оторвемся по полной.
– Первое, что мы сделаем – слопаем по самому большому гамбургеру, какие только готовят в Японии, а потом пойдем в караоке и будем петь до утра. Только не говори, что мне гризли наступил на ухо, – сказал он, заставив друга и врача улыбнуться. Лица санитаров по-прежнему не выражали никаких эмоций, из чего Михаил сделал вывод, что они не понимают английский. – Если найдешь откуда позвонить своим старикам, позвони заодно и моим, – попросил Тони, а после того, как Михаил записал номер, продолжил: – Скажи им… – он замолчал, тяжело вздохнул и сморщился от боли. – В общем, сам решишь, что сказать.
Доктор сказал на японском «поехали» – и каталка двинулась по коридору. Посмотрев ей вслед, Михаил почувствовал странную изнуряющую тоску. Она сдавила сердце, будто он вошел в ледяную воду по грудь. За столь короткое время Тони стал для него близким человеком. А теперь он будто лишился частички себя.
«Пока не сделают операцию, никуда не поеду», – решил Михаил и бросил товарищу вслед:
– Тони, я буду ждать твоего возвращения здесь.
– Спасибо! – Он поднял руку вверх и показал знак победы. – Ты настоящий друг…
Тони увезли, а Михаил отправился искать место, где можно перекантоваться. Ему повезло, в зале для эвакуированных он нашел две свободные кровати и расположился на одной из них. С каким же удовольствием Михаил снял кроссовки и носки – они так и не высохли до конца. От долгого пребывания в сырой обуви его ступни напоминали лицо старого сморщенного гоблина. Михаил вытащил блокнот и карандаш из кармана куртки – благодаря Тони она была сухой – и накрыл ею свои страшные ноги. Оперся на спинку кровати, подложив под спину плоскую, как блин, подушку и огляделся вокруг, ища глазами, у кого можно было бы узнать время. С другой стороны от него лежал японец средних лет. Сложив руки на груди поверх клетчатого одеяла, он отрешенно смотрел на металлические балки под потолком и, пока Михаил копошился, укладываясь на кровати, ни разу не удостоил его своим взглядом. Подобное безразличие, совсем не свойственное любознательным японцам, говорило о том, что и у этого человека случилось горе. Как только Михаил оказался в этом зале, он понял: здесь нет людей, пришедших из праздного любопытства, их всех привела беда, внезапно свалившаяся на страну. Заметив на руке соседа наручные часы, Михаил вспомнил, как будет по-японски «который час» и уже открыл рот, собираясь спросить, но тут мужчина прижал ладони к глазам. Так делал Тони, когда пытался сдержать слезы. «Ему сейчас не до моих вопросов», – сообразил Михаил. К тому же электронный циферблат оказался повернут к нему, и он смог рассмотреть цифры. Михаил запомнил это время как примерное начало операции.
За первые полтора часа он успел закончить два рисунка, один из которых начал в вертолете, а другой – пока ждал окончания обследования Тони. Михаил почувствовал, как его начало клонить в сон. Пережитый стресс и долгая ночь давали о себе знать. Михаил сунул блокнот под подушку, следом положил карандаш, предварительно закрыв его колпачком. Еще не хватало, чтобы он опять поломался, хотя его и так уже надо было поточить. Грифель хорош для рисования, вот только очень быстро тупится.
Михаил улегся на спину и натянул на себя одеяло. В помещении стояла холодрыга жуткая, не лучше, чем ночью, разве только снег не валил. Стоило закрыть глаза, как в голове тут же поплыл калейдоскоп картинок: волна, накрывающая «Хонду», страшная болтанка в машине, Тони без сознания, крыша разрушенного дома, вид затопленного города в свете желтой луны…
«Неужели это все на самом деле происходит со мной? – в который раз спросил сам себя Михаил. – Вот это я съездил поучиться…»
Подумав о том, что произошло с ним за последние сутки, он невольно содрогнулся и почувствовал, как пружины кровати больно врезались в тело через тонкий матрас.
«Вот тебе и Страна восходящего солнца, а койки такие же допотопные, как у моей прабабки в деревне», – мысленно усмехнулся он и вспомнил, как ездил с отцом в Сибирь проведать его родителей. Михаил уже забыл, почему тогда матери не было с ними, но остальные события хорошенько врезались в память, потому что в тот год ему исполнилось четырнадцать лет и отец купил ему билет на самолет не по свидетельству о рождении, а по паспорту. Михаил так ждал, когда же получит заветную красную книженцию с золотыми буквами. Ему казалось: если она появится, его жизнь кардинально изменится и окружающие наконец-то станут относиться к нему по-взрослому. Но каково же было его разочарование, когда в жизни так ничего и не поменялось. Он как был школьником, так им и остался.
Пока гостили у бабушки с дедушкой, все было замечательно. Привыкший к жизни в мегаполисе, Михаил не испытывал дискомфорта, поскольку их дом находился в черте крупного областного центра. Но потом отцу захотелось проведать свою бабку – Пелагею Игнатьевну. Михаил хорошо помнит, как пытался уложить в своей подростковой голове размеры нашей страны. Только до города, в котором жили бабушка с дедушкой, они летели шесть часов на самолете, а потом еще почти сутки добирались до того места, где жила прабабушка. Шестнадцать часов тряслись на поезде в плацкартном вагоне, а все оставшееся время ехали на перекладных. Конечно, Михаил не раз слышал от отца рассказы о том, где и в каких условиях живет Пелагея Игнатьевна. Но слышать – это одно, а видеть – совсем другое. Когда наконец они добрались до глухой деревни, в которой было от силы двадцать дворов, у Михаила сложилось ощущение, что они оказались даже не в прошлом, а в позапрошлом веке. Он не верил, как в такой богатой стране люди могли так бедно жить. О газе и водопроводе речи даже не шло, ведь в домах не было элементарного – электричества. И это в двадцать первом веке! Вот там-то Михаил и узнал, что такое спать на железной кровати, таскать воду из колодца, если вдруг захотелось выпить чаю с шанежками – так бабуля называла разные плюшки, – или просто умыться над умывальником с ведром вместо канализации. При этом нужно было не забывать в него заглядывать, а то не дай бог переполнится.