Страница 57 из 59
Глеб передал мою руку Владу, и я почувствовала его тёплую ладонь. Дрожит. Оказывается, он тоже дрожал — этот непробиваемый, ледяной человек, который не боялся ни пуль, ни тюрьмы, ни смерти.
— Не бойся, — прошептала я.
— Я не боюсь, — ответил он.
— Врёшь.
— Немного.
Регистратор — женщина лет сорока в строгом костюме — начала церемонию. Говорила стандартные фразы про любовь, верность, уважение, но я их почти не слышала. Я смотрела в глаза Владу и думала о том, как мы дошли до этого дня. Сквозь ненависть, страх, подозрения. Сквозь угрозы и шантаж. Сквозь болезнь, опасность и сомнения.
«Ты — первая, кто не побоялась дать мне сдачи».
Я дала ему сдачи. И он ответил.
— Слово для клятвы предоставляется жениху, — сказала регистратор.
Влад выдохнул, взял мою руку в обе свои.
— Алиса, — начал он, и я впервые увидела, как он запнулся. — Я не умею говорить красиво. Я умею только делать. Но сегодня я скажу то, что думал каждый день последних двух лет.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
— Я думал, что не умею любить. Что моя душа сгорела в шестнадцать лет, когда убили отца, и от неё остался только пепел. А потом пришла ты — в мокрых кедах, с дрожащими губами, с запахом дешёвого чая с мелиссой. И сказала: «Тогда убей». С того момента я понял — эта девочка либо спасёт меня, либо убьёт окончательно. Ты спасла. Ты — моя жизнь, моя совесть, моё будущее. Я обещаю любить тебя, защищать и никогда не лгать. Даже если правда будет страшной.
Несколько человек из гостей всхлипнули — Ленка, Марина, мама. Я держалась, но слёзы уже подступали к горлу.
— Теперь невеста, — сказала регистратор.
Я посмотрела на Влада, на его серые глаза, ставшие тёплыми, как пепел.
— Влад, — сказала я. — Ты врезался в мою жизнь, как я в твою машину. Но ремонт обошёлся не в миллионы. А в сердце.
По саду пронёсся смех — кто-то из гостей знал историю нашей встречи, кто-то нет, но даже те, кто не знал, почувствовали, что сказано что-то важное.
— Я боялась тебя, ненавидела, хотела сбежать. Но ты не отпускал. Ты был терпелив, даже когда терпеть не умел. Ты защищал меня, даже когда я не просила. Ты изменился ради меня — я это вижу. И я обещаю быть рядом. Играть для тебя. Поить тебя мелиссой, когда не можешь уснуть. И никогда не бояться — даже если придётся снова держать в руках пистолет.
Марина вытерла глаза носовым платком. Глеб кашлянул и отвернулся — кажется, он тоже плакал, этот молчаливый воин.
— Обмен кольцами, — объявила регистратор.
Мы надели друг другу кольца — простые, белые, без камней. Внутри моей было гравировка: «Мелиса для лиса». Внутри его — «Лис для Мелисы». Я заказала их в маленькой ювелирной мастерской, и мастер сначала не понял, потом улыбнулся, и сделал идеально.
— Объявляю вас мужем и женой, — сказала регистратор. — Можете поцеловаться.
Влад наклонился и поцеловал меня — нежно, долго, под аплодисменты и крики «горько!». Я чувствовала, как его губы улыбаются, и улыбалась в ответ.
— Горько! Горько! Горько! — скандировали гости.
Мы оторвались друг от друга, и Влад прошептал:
— Слушай их. Они знают, что делать.
— Поцелуемся потом, — ответила я. — Вечером, когда все уйдут.
Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, от которой я когда-то замирала от страха, а теперь — от любви.
После церемонии был фуршет в саду. Шатёр, длинные столы, закуски — всё организовала Марина, хотя я помогала. Мы с Владом не хотели ресторана, не хотели пафоса. Хотели дома. Где всё было по-настоящему.
Я ходила среди гостей, принимала поздравления, и каждый раз, когда кто-то говорил «вы такая красивая пара», я улыбалась и думала: «Вы не знаете, через что мы прошли».
Мама подошла ко мне, когда я собирала пустые тарелки — на автомате, по старой привычке — и убрала тарелки из моих рук.
— Сегодня не работай, — сказала она. — Сегодня ты — невеста.
— Мама, я уже привыкла, — ответила я.
— Отвыкай, — сказала она и обняла меня. — Ты счастлива?
— Очень, — ответила я.
— Тогда я спокойна.
Мама всегда была скупа на эмоции, но сейчас я видела, как блестят её глаза. Она была счастлива за меня. И, наверное, немного завидовала — её собственная свадьба была скромной, в ЗАГСе, без цветов и гостей. А у меня — сад, живая музыка, любовь.
К вечеру гости начали расходиться. Ленка уехала первой, расцеловав меня в обе щеки и шепнув на ухо: «Если он тебя обидит, я приеду и убью его. Сама. У меня есть перцовый баллончик».
— Не понадобится, — засмеялась я.
— Вот и хорошо.
Партнёры Влада уехали следом — чопорные, в дорогих костюмах, но с тёплыми улыбками. Однокурсники из консерватории остались ненадолго, сыграли джаз на лужайке, выпили шампанского и уехали на такси.
Марина ушла во флигель, сославшись на усталость, но я видела — она плакала и не хотела, чтобы я это видела.
Глеб остался до последнего — сидел на веранде, курил, смотрел на нас.
— Глеб, идите домой, — сказал Влад. — Вы заслужили отдых.
— Потом, — ответил Глеб. — Сначала вы.
— Мы никуда не денемся.
— Знаю. Но я привык охранять.
Мы оставили его в покое. Он был как старый пёс — верный и немного упрямый.
Когда стемнело, и в саду зажглись фонарики, Влад взял меня за руку и повёл в дом.
— Пойдём, — сказал он. — Я хочу показать тебе кое-что.
— Что?
— Сюрприз.
Мы поднялись на второй этаж, в его кабинет — теперь он был нашим общим. Стол был завален бумагами — контракты, счета, документы по недвижимости. Легальный бизнес требовал много бюрократии.
— Закрой глаза, — сказал Влад.
Я закрыла. Он подвёл меня к дальней стене, где раньше висела карта с отметками. Я слышала, как он что-то снимает со стены, вешает.
— Открывай.
Я открыла.
На стене висела фотография — огромная, в рамке из тёмного дерева. Я и Влад. Наш первый совместный снимок, сделанный в день, когда я поступила в консерваторию. Я стояла у рояля, он — рядом, с рукой на моём плече. Мы оба улыбались — я робко, он чуть заметно.
— Это наш дом, — сказал Влад. — Не стены — мы. И я хочу, чтобы мы всегда помнили, с чего начали.
— С аварии, — усмехнулась я.
— С чуда, — поправил он. — С того, что ты врезалась в мою жизнь.
Я обняла его, прижалась, и мы стояли так долго, глядя на фотографию.
— А помнишь, как ты сказал, что деньги тебе не нужны? — спросила я.
— Помню.
— А теперь нужны?
— Теперь — другие, — ответил он. — Которые пахнут не контрабандой, а нормальной жизнью.