Страница 58 из 59
Позже мы вышли в сад. Было тихо, только сверчки стрекотали и ветер шелестел листьями. Мы сели на скамейку — ту самую, на которой я пила чай с мелиссой в первый раз, когда Влад показал мне сад.
— Странно, — сказала я.
— Что?
— Как быстро всё меняется. Два года назад я была здесь горничной, боялась тебя, мечтала сбежать. А теперь я твоя жена.
— Ты всегда была моей, — сказал Влад. — Просто не знала этого.
— Неправда, — возразила я. — Я была твоей должницей. Женой стала позже.
— Должницей, женой — неважно. Важно, что ты со мной.
Он взял мою руку, поцеловал в ладонь.
— Я никогда не верил в судьбу, — сказал он. — Но теперь — поверил. Потому что всё, что с нами случилось, нельзя объяснить иначе.
— Судьба, — повторила я. — Или просто дождь, скользкая дорога и моя глупость.
— Или и то, и другое, — усмехнулся он.
Мы сидели, молчали, и это молчание было уютным, как старый плед.
— Влад, — сказала я.
— М?
— Я хочу сыграть тебе. Ту самую прелюдию. Которую играла в кафе на набережной.
— Иди, — сказал он.
Я поднялась в мансарду, села за рояль. Пальцы нашли клавиши — на автомате, уже не думая. Прелюдия Шопена номер четыре — короткая, грустная, но светлая.
Когда я закончила, он стоял в дверях, прислонившись к косяку.
— Ты гений, — сказал он.
— Я твоя жена, — поправила я.
— Это одно и то же.
Я встала, подошла к нему, обняла.
— Влад, обещай мне одну вещь.
— Всё что угодно.
— Не называй меня Мелисой перед гостями. Они не поймут.
— А наедине?
— Наедине — сколько захочешь.
— Договорились.
Он поцеловал меня — медленно, глубоко, смакуя каждое мгновение. Я чувствовала его запах — дым, кожа, мороз — теперь он был навеки моим.
— Я люблю тебя, Мелиса, — сказал он.
— Я люблю тебя, лис хитрый, — ответила я.
Мы спустились в сад, где уже догорали гирлянды, и легли на траву — прямо так, в свадебных нарядах. Смотрели на звёзды, и я думала о том, что это мгновение — самое настоящее в моей жизни.
— Влад, — сказала я.
— М?
— А что будет дальше?
— Дальше? — он повернул голову ко мне. — Дальше — жизнь. Ты закончишь консерваторию, станешь знаменитой пианисткой. Я буду строить дома. Мы родим детей — двух, трёх, сколько захочешь. Будем стареть, ворчать, смотреть на внуков. Я буду называть тебя Мелисой, ты будешь злиться. И всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я не позволяю себе плохих вариантов, — ответил он. — Я всегда побеждаю.
— И в делах сердечных?
— И в сердечных, — усмехнулся он.
Я засмеялась, и он засмеялся, и эхо нашего смеха разнеслось по ночному саду.
Утром — точнее, уже ближе к полудню — я проснулась оттого, что кто-то пытался открыть дверь в спальню. Стук, шорох, приглушённые голоса.
— Не мешайте им, Марина, — голос Глеба.
— Я только хочу забрать поднос из-под шампанского, — Маринин голос.
— Подождёт.
— Я не могу ждать, я экономка.
— Сегодня вы не экономка. Сегодня вы гостья.
— Я в своей жизни была гостьей только в роддоме, и то недолго.
Я улыбнулась в подушку. Влад спал, раскинув руку на моей талии, и не просыпался. Ему снилось что-то хорошее — он улыбался.
Я поцеловала его в лоб, бесшумно встала, надела халат и вышла в коридор.
— Тише, — сказала я Марине. — Он спит.
— Спит? — удивилась она. — Он вообще когда-нибудь спал?
— Со мной — да.
Она покачала головой, но глаза у неё были добрые.
— Ну, смотрите. Я принесу завтрак через час. И пусть он спит, бог с ним. А вы идите, отдыхайте.
— Спасибо, Марина.
— За что? — буркнула она и ушла.
Я вернулась в спальню, легла рядом. Влад пошевелился, притянул меня к себе, не открывая глаз.
— Куда уходила? — спросил он сонно.
— В уборную.
— Врёшь.
— Немного.
— Зачем?
— Дышать.
— Дыши здесь.
Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, сильно, надёжно.
— Влад, — прошептала я.
— М?
— Знаешь, какое у меня самое сильное воспоминание о тебе?
— Какое?
— Ты сидишь в кресле у моей кровати, когда я болела ангиной. Говоришь: «Слежу, чтобы не померла. Долги с мертвых не взыщешь». А голос мягкий. Я тогда в первый раз подумала: он не злой. Он просто сломанный.
Он открыл глаза, посмотрел на меня.
— Ты меня починила, — сказал он.
— Ты сам починился, — возразила я. — Я просто не мешала.
— И пила чай с мелиссой.
— И играла Шопена.
— И называла меня психом.
— А ты заслужил.
Он рассмеялся, прижал меня к себе крепче.
— Спорим, через десять лет ты будешь называть меня лисом, а я — Мелисой, и нам будет всё равно, кто что слышит?
— Спорим, — сказала я. — На что?
— На вечность.
— Идёт.
Мы поцеловались — лениво, вкусно, чувствуя, как солнце поднимается за окном, как начинается новый день. Не просто день — новая жизнь. Наша общая.
Через несколько дней, когда улеглась свадебная суета, Влад сказал:
— Я хочу кое-что показать тебе.
— Что?
— Помнишь подвал? Тот, с опечатанной дверью?
Я похолодела. Конечно, помнила. Всю историю.
— Клим сидит, все дела закрыты, — сказал Влад. — Пришло время показать, что там было.
— А что там? — спросила я.
— Деньги, — ответил он. — И кое-что ещё.
Он взял меня за руку, и мы спустились на первый этаж. Та самая панель, электронный замок. Влад ввёл код (я отвернулась — не хотела знать, хотя, наверное, могла бы). Дверь открылась.
За ней была узкая лестница вниз, с каменными ступенями. Мы спустились. Подвал оказался большим — пол, стены, высокий потолок. В центре стояли стеллажи с деньгами — пачками, в целлофане, перетянутые резинками. Евро, доллары, рубли.
— Когда-то здесь было много, — сказал Влад. — Я перевёл почти всё в легальные счета. Осталось только на чёрный день.
— Зачем ты показываешь мне? — спросила я.
— Чтобы ты знала. У нас нет секретов.
Я подошла к дальнему стеллажу и увидела там не деньги — коробку. Старую, деревянную, с резной крышкой.
— Что это? — спросила я.
— Открой.
Я открыла. Внутри лежали фотографии — старые, пожелтевшие. Мальчик с мужчиной. Тот самый — Влад и его отец. На одной они улыбаются, на другой — держат удочки, на третьей — сидят за роялем (отец учил сына играть? Влад никогда не говорил, что умеет). И письма — тонкая пачка, перевязанная лентой.
— Отцовские письма, которые он писал мне из тюрьмы, — сказал Влад. — Сидел по ложному обвинению, потом вышел. Вскоре его убили.
— Ты поэтому стал тем, кем стал? — спросила я.