Страница 48 из 59
Глава 14
Две недели спустя я всё ещё просыпалась в мансарде Влада и каждое утро удивлялась, что не сплю. Реальность была лучше любого сна — тёплая, тягучая, наполненная запахом кофе и его дыханием на моём затылке. Я привыкала к новой жизни, как к платью, которое сначала жмёт, а потом становится самым удобным в гардеробе.
Влад сдержал слово. Через неделю после ареста Клима в гостиной появился рояль — не просто рояль, а «Steinway» 1928 года, отреставрированный, с клавишами из слоновой кости и резными ножками. Я стояла и смотрела на него, открыв рот, а он стоял рядом и улыбался — той самой кривой усмешкой, которая теперь казалась мне не насмешливой, а застенчивой.
— Ты с ума сошёл, — сказала я. — Это стоит бешеных денег.
— У меня их много, — ответил он. — А вот женщина, которая умеет играть Шопена, — одна.
Я села за рояль и сыграла вальс. Весь. От начала до конца, без ошибок, хотя не репетировала годами. Пальцы помнили музыку лучше, чем я сама.
Влад слушал, стоя у окна, и когда я закончила, сказал только:
— Продолжай.
Я продолжила. Играла до вечера, пока не заболели запястья. А он сидел в кресле, пил кофе и смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а целой вселенной.
Я думала, что так будет всегда. Спокойно, тепло, безопасно.
Я ошибалась.
Вика появилась в пятницу, когда Влад уехал в город по делам. Я осталась одна — Марина ушла на рынок, Глеб дремал в своей комнате (рана заживала, но он ещё слабел). Я сидела в гостиной, читала книгу — Бродского, того самого, которого нашла в маленькой гостиной на третьем этаже — и пила чай с мелиссой.
Дверь открылась без звонка.
Я подняла голову и увидела женщину.
Она была красивой — той холодной, отполированной красотой, которая не нуждается в представлении. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, уложенными в идеальные локоны. На ней было пальто из чёрной кашемировой шерсти, сапоги на тонкой шпильке, сумка «Birkin» — настоящая, я узнала по логотипу и форме. Её лицо было безупречным — тонкие брови, аккуратный нос, полные губы, накрашенные матовой помадой цвета старой розы. И глаза — ледяные, голубые, как арктический лёд.
Она посмотрела на меня — сверху вниз, даже не наклоняя головы, — и улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.
— Алиса? — спросила она, хотя не была уверена.
— Да, — ответила я, откладывая книгу. — А вы?
— Вика. — Она прошла в гостиную, не дожидаясь приглашения, сняла пальто и бросила его на спинку дивана. — Я бывшая девушка Влада. Точнее, почти бывшая. Так и не решила.
Я смотрела на неё, и внутри закипало что-то неприятное — не ревность, нет, что-то другое. Чувство, что меня проверяют на прочность.
— Влад не говорил, что у него кто-то есть, — сказала я.
— Он вообще мало говорит, — усмехнулась Вика. — Это одна из его лучших черт. Молчаливый, загадочный, опасный. Женщины любят таких.
Она села в кресло напротив меня — в то самое, где обычно сидел Влад. Положила ногу на ногу, и я заметила, что её сапоги стоят больше, чем моя месячная зарплата в кафе.
— Ты, наверное, думаешь, что ты особенная? — спросила Вика, глядя на меня в упор.
— Я не думаю, — ответила я. — Я знаю.
Она рассмеялась — резко, как выстрел.
— Очаровательно. Он находит самых наивных. — Она наклонилась вперёд, понизив голос. — Послушай, девочка. Я была с Владом два года. Два года я спала в его постели, ела за его столом, встречала его друзей и закрывала глаза на его дела. Я думала, что он изменится, что я смогу его сломать. Но он не умеет любить. По-настоящему. Он может привязаться, может защищать, может даже ревновать. Но любить — нет. У него что-то сломано внутри, с тех пор как убили отца. Он смотрит на женщин как на.. как на мебель. Красивую, удобную, но сменяемую. И ты — очередная. Просто игрушка.
Каждое её слово было гвоздём, который она забивала в мою уверенность. Но я не была той Алисой, которая приехала в этот дом месяц назад. Я была другой — той, которая смотрела в дуло пистолета, вела переговоры с налётчиками, подделывала документы и выиграла.
— Если я игрушка, — сказала я спокойно, — то зачем ты пришла? Игрушки не представляют угрозы. Они не заставляют бывших девушек приезжать в гости без приглашения.
Вика прищурилась.
— Ты умнее, чем кажешься.
— Это не трудно, если кажусь дурой, — ответила я. — Зачем вы пришли, Вика?
Она помолчала. Потом встала, прошлась по гостиной, коснулась пальцами рояля.
— Хотела посмотреть на тебя, — сказала она. — Влад никогда не оставлял никого в этом доме дольше месяца. А ты здесь уже две недели после того, как твой долг закрыт. Это странно.
— Может быть, он изменился, — предположила я.
— Может быть, — согласилась Вика. — Но я не верю. И ты не верь. Потому что если поверишь — разобьёшься. А мне будет жаль.
Она надела пальто, поправила волосы.
— Передай Владу, что я заеду на днях. У нас остались незаконченные дела. — Она усмехнулась. — Не переживай, не любовные. Денежные.
Она ушла так же внезапно, как появилась. Дверь хлопнула, и в доме снова стало тихо.
Я стояла посреди гостиной, сжимая книгу, и внутри меня бушевал ураган.
«Он не умеет любить. Ты просто игрушка».
Я не верила ей. Не хотела верить. Но слова застряли в голове, как заноза.
Когда Влад вернулся вечером, я ждала его в прихожей. Он снял пальто, повесил на вешалку, поцеловал меня в лоб — как обычно.
— Ты какая-то напряжённая, — заметил он. — Что случилось?
— Приходила Вика, — сказала я, глядя ему в глаза.
Он замер. Рука, которой он расстёгивал рубашку, остановилась на второй пуговице. Лицо стало непроницаемым — тем самым ледяным, каким было в день нашей первой встречи.
— Что она тебе сказала? — спросил он через несколько секунд.
— Что ты не умеешь любить. Что женщины для тебя — игрушки. Что я — очередная.
Влад молчал. Я смотрела на него, и внутри меня росло отчаяние. Если он сейчас промолчит, если не опровергнет — значит, это правда.
— Это было раньше, — сказал он наконец. — До тебя.
— Раньше — это когда? До меня? А Вика была два года назад. Или после?
— Вика была два года, — сказал Влад. — Да. Я не собираюсь этого отрицать. Я спал с другими женщинами до неё, после неё, в перерывах. Я был один, у меня были потребности, и я их удовлетворял. Я не искал любви, потому что не верил, что она существует.
Он говорил ровно, без оправданий. И это было страшнее, чем если бы он оправдывался.
— А теперь веришь? — спросила я.
Он подошёл ко мне, взял за плечи.