Страница 43 из 59
Мы начали работать. Я взяла чистый лист бумаги и попыталась скопировать подпись Клима. Первый раз — не похоже, слишком ровно. Второй — перестаралась с нажимом, буквы разъехались. Третий — уже лучше, но росчерк не тот. Четвёртый — почти идеально, но дрогнула рука в конце.
— У тебя есть время до завтрашнего вечера, — сказал Влад. — Не торопись.
Я взяла новый лист и закрыла глаза. Представила руку Клима — тяжёлую, с толстыми пальцами, с золотым перстнем, который натирал кожу. Как он держит ручку — с силой, нажимая так, что продавливает несколько листов сразу. Как выводит первую букву — широко, размашисто, с выпендрёжем. Я открыла глаза и написала.
Получилось.
Я сравнила с оригиналом. Наклон тот же, нажим тот же, даже маленькая клякса в конце росчерка была на месте, потому что я намеренно чуть задержала ручку на бумаге.
— Идеально, — сказал Влад, глядя на подпись. — Ты повторила даже кляксу.
— Я филолог, — напомнила я. — Мы годами учимся разбирать почерки. Это пригодилось.
Теперь нужно было заполнить счёт получателя. Влад продиктовал двадцатизначный номер, и я записала его на листок. Но когда взяла ручку, чтобы перенести в платёжное поручение, рука дрогнула.
— Я не могу, — сказала я. — Это слишком ответственно. Если я ошибусь в одной цифре, деньги уйдут не туда.
— Ты не ошибаешься, — сказал Влад. — У тебя абсолютный слух, и ты запомнила двадцать цифр с первого раза.
— Это разные вещи — ноты и цифры.
— Нет, — сказал он. — Это последовательности. Ты помнишь порядок нот в сонате. Порядок цифр в счёте — это та же музыка. Просто другая мелодия.
Я посмотрела на него с удивлением. Он — криминальный авторитет, смотрящий, контрабандист — сравнивал банковские реквизиты с музыкой. В этот момент он был не похож на себя. Он был просто человеком, который пытался найти общий язык с девушкой, которая мечтала о консерватории.
Я взяла ручку, сосредоточилась, и по памяти — не глядя на листок — вписала двадцать цифр в платёжное поручение.
Влад проверил.
— Верно, — сказал он. — Абсолютно верно.
Теперь — счета-фактуры. Это было сложнее. Нужно было подделать не только подписи, но и цифры — суммы, даты, номера накладных. Я работала два часа, вбивая данные, сверяя с образцами, перепроверяя каждую цифру.
Влад сидел рядом и не мешал. Иногда подавал воду, иногда просто смотрел, как я пишу. Его присутствие не отвлекало — наоборот, создавало защитный кокон, в котором можно было не бояться ошибок.
За окном стемнело. Мы зажгли лампу на столе — старую, зелёную, с абажуром. Тени падали на бумаги, и я чувствовала себя не фальшивомонетчицей, а художницей, которая создаёт шедевр.
Последний документ. Счёт-фактура на поставку контейнеров с техникой. Сумма — двадцать миллионов. Подпись Клима. Печать (поддельную, Влад заказал у своего человека; она лежала рядом, ещё пахнущая краской). Я поставила печать ровно, как учили — чуть смещённую влево, не идеально, потому что Клим всегда ставил криво.
Всё.
Мы закончили в полночь. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как горит спина и немеют пальцы. Влад взял документы, разложил их на столе, сфотографировал на телефон.
— Завтра утром мой человек в прокуратуре получит пакет, — сказал он. — К вечеру Клима задержат. Деньги уйдут на мой счёт, и я переведу их обратно в компанию, чтобы не было состава хищения. Клима посадят за подделку документов и неуплату налогов. От пяти до десяти лет.
— Ты уверен, что это сработает? — спросила я.
— Ни в чём нельзя быть уверенным, — ответил он. — Но это лучший шанс.
Я встала, чтобы уйти, и вдруг почувствовала, что у меня кружится голова. Слишком много цифр, слишком много напряжения, слишком много — всего. Я пошатнулась, и Влад подхватил меня за локоть.
— Ты устала, — сказал он. — Садись.
— Я не хочу сидеть, — ответила я, но села.
Он сел напротив. Между нами на столе лежали поддельные документы — доказательство того, что мы только что совершили преступление. Но я не чувствовала вины. Я чувствовала лёгкость — как после правильно сыгранной пьесы, когда руки сами помнят каждую ноту.
— Алиса, — сказал Влад.
Он положил свою руку на мою ладонь. Большую, тёплую, с длинными пальцами и кольцом из тёмного металла. Я почувствовала, как его кожа касается моей, и по руке побежали мурашки.
— После всего.. — сказал он, глядя мне в глаза, — ты вернёшься в свою старую жизнь?
Я молчала.
Не потому, что не знала ответа. А потому, что боялась его.
Моя старая жизнь — это комнатушка в двушке с мамой, работа в кафе, учёба на филфаке, мечты о консерватории, которые всё откладывались и откладывались, как поезд, который никогда не придёт. Это вечные «нет денег», «нет времени», «нет сил». Это одиночество перед телевизором по вечерам, потому что подруги заняты своими делами. Это страх перед будущим, которое казалось серым и бесконечным, как школьный коридор.
А здесь — этот дом, этот странный мир, этот мужчина, который пахнет дымом и кожей. Опасность, риск, напряжение — но и чувство, что я живу по-настоящему. Что я важна. Что я значу.
Я не могла сказать «да» — потому что это значило бы признать, что я хочу остаться. А я не имела права хотеть остаться.
Я не могла сказать «нет» — потому что это была ложь.
Я молчала.
Влад ждал. Его рука сжимала мою ладонь, и я чувствовала, как бьётся его пульс — ровно, сильно, как у человека, который привык побеждать, но сейчас не знал, победит ли.
— Ты не отвечаешь, — сказал он.
— Потому что нет ответа, — сказала я.
— Он есть всегда, — возразил Влад. — Просто иногда его страшно произносить.
— Ты знаешь, что я чувствую? — спросила я.
— Знаю, — ответил он. — Потому что чувствую то же самое.
Он убрал руку, встал, прошёлся по кабинету. Остановился у окна, глядя в чёрное стекло.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он. — Но не имею права тебя держать. Я дал слово, что отпущу после того, как разберусь с Климом. И я сдержу слово.
— Ты сдерживаешь все слова? — спросила я.
— Все, — ответил он. — Кроме одного. Я сказал, что не умею любить. Это была неправда. Просто я боялся признаться, что умею. И боюсь до сих пор.
Я встала, подошла к нему. Мы стояли у окна, и в темноте я видела его отражение — бледное, с острыми скулами, с серыми глазами, которые смотрели на меня из стекла.
— Я не хочу твоей любви, — сказала я. — Она слишком тяжёлая. Она с татуировками, с пистолетами, с контрабандой и поддельными документами. Я не потяну.