Страница 26 из 59
Мне снились кошмары. Сквозняки, бесконечные коридоры, двери, которые открывались в пустоту. Влад стоял в конце одного из коридоров, голый по пояс, с татуировками, и звал меня: «Мелиса, иди сюда, я тебя не трону». Но я не шла, потому что боялась. Потом коридор превратился в подвал — тот самый, с опечатанной дверью. Из-под двери сочился красный свет и пахло горелой проводкой. Кто-то плакал внутри.
Потом сон сменился другим: я лежала на кухонном полу, а вокруг ходили люди и не замечали меня. Марина перешагивала через меня, Клим топтал мои волосы своими огромными ботинками, а Влад сидел в углу и пил кофе, глядя на меня сквозь пар. Я пыталась крикнуть, но из горла вырывался только хрип.
Я проснулась от того, что мне было холодно. Не просто холодно — ледяной холод пронизывал до костей, хотя я лежала под одеялом, в пижаме, в носках и даже в кофте, которую кто-то — видимо, Марина — накинул на меня поверх. Обогреватель погас — может, выключился автоматически, может, кончился таймер.
Я попыталась встать — и не смогла. Тело не слушалось. Ноги были ватными, руки дрожали так, что я не могла удержать стакан с водой. В голове шумело, как в пустой раковине, когда к ней приставляют ухо. К горлу подкатила тошнота — резкая, обжигающая.
Я успела дотянуться до тазика для мусора, и меня вырвало желчью. Горечь обожгла больное горло, и я застонала — вслух, жалобно, как раненый зверёныш.
— Пить, — прошептала я, но голоса не было. Только хрип.
А потом всё поплыло. Свет потускнел, звуки исчезли, и я снова провалилась в темноту — глубокую, чёрную, как колодец без дна.
Следующее, что я помню — свет. Яркий, белый, режущий глаза. И чьи-то руки — сильные, осторожные — поднимают меня, прижимают к чему-то твёрдому и тёплому. Грудная клетка, твёрдая, как броня. Сердце бьётся ровно, спокойно.
— Ты меня слышишь? — голос Влада. Низкий, спокойный — но в нём нет обычной льдинки. Что-то другое. Что-то, похожее на страх? Не может быть.
Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как свинцовые. Удалось только разглядеть его подбородок, щетину, тень от ресниц.
— Слышу, — прошептала я, но, наверное, только подумала. Или просто пошевелила губами.
— Доктор будет через час, — сказал он. — Не вздумай умирать.
— Не собиралась, — ответила я. На этот раз вслух. Получилось хрипло, но он услышал.
— Умница.
Я почувствовала, как меня опускают на что-то мягкое. Не моя кровать — слишком широкая, пахнет деревом и его запахом, дымом и кожей. Подушки высокие, прохладные, наволочки шёлковые. Я лежала на его кровати. В его спальне. Мне было всё равно — главное, что не надо больше вставать.
— Пей, — сказал он, и к моим губам прижалась чашка. Тёплая, с чем-то сладким и терпким. Чай с мёдом. Мелисса.
Я пила маленькими глотками, обжигаясь, кашляя, проливая на грудь, но он держал чашку терпеливо, не дёргал, не торопил. Тепло разливалось по горлу, снимая боль. Исчезла тошнота, утих озноб.
— Горячо, — прошептала я.
— Терпи, — ответил Влад. — Мёд убивает бактерии.
— Ты врач?
— Нет. Но у меня была ангина в детстве. Мать поила меня чаем с мёдом.
Это был первый раз, когда он упомянул о своей семье. Я хотела спросить ещё, но не было сил. Глаза слипались, сознание уплывало в тёплую ватную темноту.
— Спи, — сказал он. — Завтра будет легче.
Я заснула, и в этот раз сны были другими — тёплыми, тягучими. Я плыла по реке в лодке, а вокруг цвели лилии. Кто-то сидел на корме и держал меня за руку. Рука была большой, мужской, с длинными пальцами и кольцом из тёмного металла. Я не видела лица, но знала — это он.
Проснулась я оттого, что кто-то взбил подушку у меня за спиной и сказал:
— Открой рот.
Я открыла. В рот сунули градусник — электронный, пискнул через минуту.
— Тридцать девять и два, — сказал врач. Я даже не заметила, когда он вошёл. Невысокий, плотный, в очках, с медицинским саквояжем. — Ангина, да ещё какая. Лакунарная, гнойная. Смотреть надо, но, думаю, без антибиотиков не обойтись.
— Пропишите, — ответил Влад. Он стоял в ногах кровати, скрестив руки, и смотрел на врача так, будто тот был не доктором, а подсудимым.
— Цефтриаксон, уколы, — сказал врач, роясь в саквояже. — Пять дней. И постельный режим. Жаропонижающие — по температуре. Пить много, тёплое, мёд, лимон, никакого молока. Полоскать горло содой или ромашкой. Придётся потерпеть.
— Она потерпит, — сказал Влад.
Врач сделал мне укол — больно, в ягодицу. Я даже не пискнула, только сжала зубы. После укола стало легче — не сразу, но через полчаса жар спал, и я смогла осмысленно смотреть по сторонам.
Врач ушёл, получив от Влада конверт (явно не с медицинским полисом). Марина принесла завтрак — жидкую рисовую кашу на воде, компот, чай. Но есть не хотелось.
— Доктор сказал антибиотики, — напомнил Влад, садясь в кресло у камина. В его спальне горел огонь — настоящий, не декоративный. — И много тёплого питья. И лежать. Без разговоров.
— Я и так лежу, — ответила я.
— Замечательно.
Он взял телефон, начал читать. Я рассматривала его комнату — в первый раз, когда не было сил бояться или стесняться. Огромная, с тёмными панелями на стенах, с кроватью под балдахином (балдахин был тёмно-синим, почти чёрным), с камином из тёмного камня. На стенах — не картины, а фотографии. Чёрно-белые, большие. Городские пейзажи, мосты, реки. И одна — портрет женщины. Красивой, тёмноволосой, с грустными глазами.
— Это твоя мать? — спросила я.
Влад поднял взгляд от телефона.
— Да, — коротко ответил он.
— Она была красивая.
— Была, — согласился он. — Умерла от рака. Мне было пятнадцать.
— А отец? — спросила я, хотя уже знала, чем это кончится.
— Убили через год. Я уже рассказывал.
— Расскажи ещё, — попросила я.
Он молчал так долго, что я думала — не ответит. Но он заговорил, и голос его был тихим, ровным, без обычной стали.
— Я пришёл из школы. Обычный день, осень, как сейчас. Открываю дверь своим ключом — и слышу на кухне чужой голос. Думал, отец привёл кого-то из партнёров. Захожу — а там двое. В масках. Отец стоит на коленях. Один держит его за плечи, второй наводит пистолет в затылок. Я замер. Увидел меня. Один из них — тот, который держал — повернулся, и я увидел его глаза. Карие, с красными прожилками. Он сказал: «Закрой дверь, пацан, и вали отседова, если жить хочешь». Я не закрыл. Я стоял и смотрел, как пуля входит в затылок отца. Как он падает на пол. Как кровь заливает плитку. Я кричал — потом, уже на лестнице. Соседи вызвали полицию.
— Тебе было шестнадцать, — прошептала я. — Господи.