Страница 25 из 59
Глава 7
Болезнь подкралась незаметно, как вор в ночи. Я списала утреннюю слабость на недосып, першение в горле — на сухой воздух в доме, ломоту в теле — на вчерашнюю уборку трёх террас. Но к полудню седьмого дня моего заточения я поняла: это не усталость. Это ангина.
Всё началось с того, что я мыла окна в гостевой спальне на втором этаже. Окна там были старые, сквозняк гулял знатный — из всех щелей дуло так, что шторы ходили ходуном. Марина велела проветривать комнату перед уборкой, но забыла сказать, что нужно закрыть дверь в коридор, чтобы не создавался сквозняк. Я открыла окно, и ледяной ветер сентября, пахнущий прелыми листьями и дождём, ворвался в комнату. Я вымыла стёкла, протёрла подоконники, сменила постельное бельё — и всё это время стояла под этим проклятым ветром.
Помню, как стучали зубы, как немели пальцы, когда я нажимала на пульверизатор со стеклоочистителем. Холод пробрался под форму, под фартук, под тонкую хлопковую блузку — и поселился там, в груди, как ледяной ком. Я торопилась, думая, что быстрее закончу — быстрее согреюсь. Глупость. Вместо того чтобы закрыть окно или надеть свитер, я упрямо продолжала натирать стёкла до блеска.
К одиннадцати, когда я спустилась накрывать на стол к обеду, у меня уже начала кружиться голова.
— Ты бледная, — заметила Марина, когда я поставила тарелку на стол с такой силой, что суп едва не выплеснулся. — Выспалась плохо?
— Нормально, — ответила я, проглатывая комок в горле. Глотать было больно — как будто внутрь засунули наждачную бумагу, — но я не подала виду. Я не хотела, чтобы Марина сочла меня слабой. Она и так смотрела на меня как на обузу.
Влад обедал в обычном своём молчаливом режиме. Съел суп, рыбу, выпил компот. На меня посмотрел мельком, но ничего не сказал. Я стояла у стены, сложив руки, и чувствовала, как с каждой минутой мир становится всё более размытым. Контуры предметов плыли, звуки доносились словно из-под воды. Я покрепче сжала пальцы — костяшки побелели — и заставила себя не шататься.
После обеда я убирала со стола, и руки дрожали так сильно, что я разбила чашку. Фарфоровую, тонкую, с золотым ободком — из того самого парадного сервиза, который я чистила на второй день.
Звук падения — звон, треск — прозвучал как выстрел в тихой столовой. Осколки разлетелись по паркету, заблестели, как мелкие льдинки.
— Я.. — начала я, глядя на осколки, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.
— Считайте, — сказала Марина, поджимая губы. — Это была чашка из сервиза восемнадцатого века. Влад её очень любил.
— Сколько она стоит? — спросила я упавшим голосом. В голове уже щёлкал калькулятор: мой долг и так был астрономическим.
— Не вашего ума дела, — ответила Марина, но цифра в её глазах была красноречивее любых слов.
Я собрала осколки, порезав палец. Кровь смешалась с осколками, и я смотрела на неё, как заворожённая — красная на белом, красиво и страшно. Марина дала пластырь, я заклеила порез и пошла дальше. Боль в пальце была почти неощутимой на фоне той, что клокотала в горле.
К вечеру температура поднялась выше тридцати восьми. Я чувствовала это по тому, как горело лицо, как стучало в висках — каждый удар пульса отдавался в затылке тупым молоточком, — как мир стал ватным и нереальным. Я нарезала овощи для салата, и нож выпал из рук три раза подряд. В третий раз он упал на пол, и я долго смотрела на него, не в силах нагнуться. Будто кто-то выключил батарейки в моём теле.
— Мелиса, вы пьяны? — спросила Марина, подозрительно глядя на меня. Её лицо дрожало как в мареве.
— Просто устала, — ответила я, хотя в горле уже саднило так, что каждое слово давалось с трудом. «Устала» — это было смешно. Я чувствовала себя так, будто по мне проехался каток.
Ужин я подала, но сама не помню, как. Помню только, как ноги налились свинцом, как пол под ними качался, как Влад сказал: «Салат пересолен», а я не нашла сил ответить. Поставила тарелку, развернулась и чуть не упала, споткнувшись о ножку стула.
Мир перевернулся. Я успела увидеть край стола, белоснежную скатерть, затем — потолок с люстрой. А потом — его лицо.
Влад подхватил меня быстрее, чем я успела упасть. Его рука обхватила мою талию, и я почувствовала его запах — дым, кожа, мороз — и он показался мне самым вкусным запахом на свете. В горячечном бреду всё воспринимается иначе: слабость становится музыкой, страх — любопытством, а враг — спасителем.
— Ты пьяна? — спросил он, повторяя вопрос Марины. В его серых глазах я разглядела что-то похожее на беспокойство.
— У меня температура, — прошептала я. Губы трескались, язык не слушался.
Он прижал ладонь к моему лбу — широкую, сухую, прохладную. Как компресс. Его руки пахли табаком и чем-то металлическим, и этот запах сейчас, в моём лихорадочном состоянии, был единственным якорем, державшим меня на плаву.
— Горишь, — сказал он. — Почему не сказала раньше?
— Долг.. — пробормотала я. — Работа.. Нельзя болеть.
— Дура, — коротко бросил он. — Марина, веди её в комнату и уложи в постель. Я позвоню врачу.
— Не надо врача, — сказала я, пытаясь вывернуться из его рук, но он держал крепко. — У меня нет денег на врача.
— У тебя есть я, — ответил Влад.
И это было так странно, так нелепо, так не вязалось с образом ледяного монстра, держащего меня в заложницах, что я даже не нашлась, что ответить.
Марина повела меня к лестнице. Я спотыкалась на каждой ступеньке, и она поддерживала меня за локоть — молча, без лишних эмоций. «Скотина железная», — подумала я о ней, но тут же одёрнула себя: она всего лишь делает свою работу.
В моей комнате — каморке под крышей — было холодно. Марина включила маленький обогреватель, помогла мне снять форму с длинными рукавами, в которой я так вспотела, что ткань прилипла к телу. Я осталась в тонкой майке и трусах, дрожа от озноба и жара одновременно. Марина натянула на меня пижаму (ту самую, которую я привезла из дома — потёртую, хлопковую, с мишкой на груди), уложила в кровать, дала воды и таблетку парацетамола.
— Выпейте, — приказала она.
Я выпила, запила водой, легла. Она поправила одеяло, проверила, не дует ли из окна, и вышла.
Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, липкий сон.