Страница 27 из 59
— Да, — кивнул Влад. — После этого я перестал спать. И перестал бояться.
— Ты нашёл их? Тех двоих?
— Нашёл, — просто сказал он. — Через два года. Они работали на конкурентов. Я не простил. И не забыл.
— Что ты с ними сделал?
Он усмехнулся криво.
— Неважно. Важно, что они больше не убивают отцов.
Я смотрела на него — на его руки, сжимающие подлокотник кресла, на его лицо, освещённое камином, на тени под глазами. Он не спал ночами, потому что видел отца на коленях. Он не доверял людям, потому что тот, у кого были карие глаза, сначала дружил с его отцом. Он стал тем, кем стал, потому что выживал.
И вдруг я перестала его бояться.
— Ты не монстр, — сказала я.
— Не обольщайся, — ответил он. — Я делал вещи, которые тебе даже не снились.
— Ты делал то, что должен был, чтобы выжить, — сказала я. — Это не одно и то же.
Он посмотрел на меня долгим взглядом — в котором смешались усталость, скепсис и что-то ещё, тёплое, спрятанное глубоко.
— Спи, Мелиса, — сказал он. — Утро вечера мудренее.
Он ушёл в ванную, я слышала шум воды. Потом он вернулся, переоделся в сухое — чёрную футболку и домашние брюки — и сел в кресло с телефоном.
Я смотрела на него сквозь ресницы, притворяясь, что сплю. Он был другим. Не тем ледяным монстром, который угрожал мне в пустом переулке. И не тем жестоким хозяином, который заставлял меня работать до седьмого пота. Он был.. просто мужчиной. Уставшим, с тенью под глазами, с острыми скулами, которые делали его лицо почти красивым в неровном свете камина.
Я заснула снова, но на этот раз — спокойно, без снов.
Ночью я проснулась от жажды. Горло саднило, язык прилип к нёбу, хотелось пить так сильно, что я забыла, где нахожусь.
Я села на кровати, огляделась.
Комната была погружена в полумрак. Камин почти прогорел, остались только красные угли, которые отбрасывали тени на стены. В кресле у камина сидел Влад.
Он не спал. Телефон в его руке подсвечивал лицо снизу, и он выглядел как персонаж из фильма ужасов — бледный, с глубокими тенями под глазами, с острым профилем. Но фильм ужасов почему-то не пугал. Он был красив в этой жутковатой подсветке — как падший ангел, застывший между светом и тьмой.
— Ты чего? — спросила я. Голос звучал как скрип несмазанной двери — хрипло, сипло, но я узнала его.
Он поднял глаза от телефона, посмотрел на меня.
— Слежу, чтобы не померла, — сказал он.
Голос его был мягче, чем обычно. Не ледяным, не насмешливым, а просто.. усталым. Как будто он сбросил маску вместе с пиджаком на вешалке.
— Долги с мертвых не взыщешь, — добавил он, и это прозвучало как шутка, а не как угроза.
— Ты не спишь из-за долгов? — спросила я.
— Я не сплю вообще, — ответил он. — Бессонница.
— Всегда?
— С шестнадцати лет.
— Это много, — сказала я. — С шестнадцати — двенадцать лет без нормального сна. Как ты выживаешь?
— Кофе, — усмехнулся он. — И злость.
Я откинулась на подушки, смотря в потолок. Потолок в его спальне был деревянным, с резными балками, и тени от камина плясали по ним, как живые.
— Расскажи, — попросила я.
— Что рассказать?
— Откуда бессонница. Что случилось в шестнадцать. Ты начал, но не закончил.
Влад молчал так долго, что я подумала — не ответит. Но он заговорил, и голос его был тихим, ровным, как вода в озере без ветра.
— После того как убили отца, я остался один. Дом, бизнес, долги — всё это свалилось на меня в один день. Родственники отвернулись — побоялись связываться с криминалом. Друзья исчезли. Я сидел в пустом доме и слушал, как тикают часы. И понял, что если я засну — то могу не проснуться. Не от болезни — от того, что во сне увижу его. Отца. На коленях. Этот образ преследовал меня годами. Я научился не спать. Сначала на кофе, потом на таблетках, потом просто на силе воли. Сейчас я могу не спать двое суток — и чувствовать себя нормально.
— Это ненормально, — сказала я.
— Это моя норма, — ответил он.
— Ты пробовал лечиться?
— Психиатры? — он усмехнулся. — В моём мире психиатры — это те, кто прописывает рецепты на сильные препараты. А потом ты зависим, и тобой управляют. Нет, спасибо.
— А снотворное?
— Пробовал. После снотворного сны становятся ещё хуже. Я лучше не буду спать, чем буду видеть его лицо каждую ночь.
Я смотрела на него и понимала, как мало знаю о боли. Моя боль — это усталость от работы, страх перед экзаменами, обида на маму, которая не верила в меня. Его боль — это смерть отца на глазах, одиночество в шестнадцать, необходимость стать взрослым за одну ночь.
— Тебе нужен кто-то, кто будет рядом, — сказала я.
— Я не нуждаюсь в жалости, — отрезал он, но в голосе не было злости. Только усталость.
— Это не жалость. Это.. понимание.
Он замолчал. В комнате стало тихо — только угли потрескивали в камине. Я лежала, смотрела на Влада и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не только жалость, не только благодарность за заботу. Что-то большее. Что-то, что я боялась назвать.
— Не смотри на меня так, — сказал он, не поднимая головы.
— Как?
— Как будто я не монстр.
— А ты не монстр, — повторила я. — Ты человек, который слишком долго был один.
Он оторвал взгляд от телефона, посмотрел мне прямо в глаза. В его серых глазах плясали блики огня, и они не были холодными. Они были — горячими. Раскалёнными, как те угли.
— Спи, Алиса, — сказал он. И назвал меня по имени. Не Мелисой — Алисой.
— Спокойной ночи, Влад, — ответила я.
Он кивнул, и я закрыла глаза.
В этот раз сон пришёл быстро — тёплый, уютный, без кошмаров. Я чувствовала себя защищённой, хотя была в логове зверя.
Перед рассветом я проснулась на секунду — и увидела, что он всё ещё сидит в кресле. Не спит. Телефон лежал на коленях, экран погас. Он смотрел на огонь, и лицо его было спокойным. Почти счастливым.
— Ты чего не спишь? — прошептала я.
— Думаю, — ответил он.
— О чём?
— О том, что, возможно, я ошибся в тебе. Ты не просто горничная.
Он не договорил. И я не стала спрашивать.
Я уснула снова, а когда открыла глаза — было уже утро, солнце светило в окна, Влада в кресле не было.
На тумбочке стояла кружка с чаем — мелисса, мёд — и лежала записка, нацарапанная его резким почерком: «Уехал по делам. Не вставай. Марина присмотрит. Поправляйся, Алиса».
Я взяла кружку, отпила. Чай был горячим, сладким, идеальным.
И я поняла, что влюбляюсь в своего тюремщика.
А это было опаснее любой ангины.