Страница 38 из 64
На этот раз быстро прийти в себя помогла Вуксата. Впервые услыхав от сакризии слово «подруга», девчонка часто-часто заморгала, не веря в услышанное. Потом по её щекам потекли слёзы — а, как же без них?
— Никуда ты не уйдёшь, — отбросив жалость, холодно и жёстко уведомила её Мийра. — И эту свою идею самой отказаться от родства с племенем Вук ты забудь. Услышал бы Страк, собственными руками бы тебя высек. А я бы держать помогала. Кстати, — спохватилась она, — а зачем тебе вообще отказываться от родства с твизами?
— Тогда я смогу свободно уйти с Катраем, — хлюпая носом и вытирая слёзы, распустила нюни Вуксата.
— И он тоже окажется безродным, — припечатала её побольней добрая подруга. — Когда вырастет, будет благодарить свою маму с утра до утра. Всё, забудь, — повторила она. — И не вздумай потихоньку выкинуть какую-то глупость. Иначе я на правах твоей защитницы запрещу тебе выходить из дома.
— Не нужно, — всерьёз испугалась инициативная дурёха, что не сможет бегать на свидания.
— Значит, договорились, — подпустив в голос убедительную угрозу, констатировала Мийра и, наконец-то, сдулась: — Я смертельно устала. Давай спать.
— Ты ложись, — поднявшись из кресла, заботливо предложила Вуксата, — а я дождусь наших рыбаков. Их же накормить нужно. А Хлопа уже ушла.
— Наверняка за полночь вернутся, — проворчала уступавшая ей в чуткости дочь и мать.
— Ничего, я подожду, — настойчиво запротестовала твизария. — Мне ещё Лабруха травами отпаивать. Наверняка старик умаялся, делая вид, будто помолодел. Да, и спать не хочется. А ты ложись, — с искренним сочувствием повторила она. — У тебя сегодня был трудный день.
Ещё какой — самозабвенно оправдывала себя Мийра, плетясь в спальню отца. Откуда ещё днём приказала Хлопе вынести кресло с вешалкой — постелить ей на полу у стеночки. Девчонка позаботилась о хозяйке: набросала целую гору местных перин. Завернувшись в покрывало, Мийра ещё успела пожурить себя за несносное поведение на берегу, и моментально провалилась в сон.
Проснулась с первыми лучами солнца на сиреневом небе. Выползла из-под покрывала, привстала и оглядела спящих на кровати. Хайдан лежал на спине и глухо похрапывал — Лютик на нём и сладенько посапывал. Умилительная картина — обрыдаться можно. Не от великой любви к близким — из-за невыносимой вони: дед с внуком и не думали помыться после рыбалки. Как вовремя они взялись расширять дом — похвалила себя непутёвая дочка и мать, крадучись выходя в дверь. При всей своей безбрежной любви к семье, спать с ними в одной комнате она категорически отказывалась.
В гостиной почти ничего не изменилось — разве что заготовленные вчера детали одежды были сдвинуты к одному краю стола. А на противоположном Хлопа расставляла миски. Вуксата сидела в кресле и шила, о чём-то усиленно размышляя: морщины то набегали на её чистый лоб волнами паутинок, то откатывались.
— Выспалась? — спросила она, вглядываясь в лицо сакризии. — Выглядишь усталой.
— Ещё бы, — не упустила Хлопа шанса выдать очередную проповедь. — Столько-то по городу носиться. Не сидится кой-кому. Приличные-то женщины дома сидят, да одёжку чинят. Или за огородом присматривают.
— Ты его заведи сначала, — добродушно огрызнулась Мийра, шлёпая босиком к умывальнику по свежепротёртому полу.
— А ноги-то грязные, — тотчас прилетел ей отлуп от бдительной чистюли. — С немытыми срамно в постель ложиться. То-то, что и Лютик вслед за матерью тянется: сроду не заставишь перед сном вымыться.
— Хлопа, за что тебя люблю, — подковырнула служанку Мийра, убирая волосы в пучок, — так за твоё умение взбодрить с самого утра. Уйдёшь, я страшно заскучаю. Кто ещё меня так неутомимо попрекать да грызть будет?
— Ну, тебя! — обиженно надулась девчонка.
И помаршировала на кухню с видом оскорблённой добродетели.
— Перестань её дразнить, — попрекнула Вуксата разошедшуюся юмористку. — Она же не понимает твоих шуток. Принимает всё близко к сердцу.
— Как Лабрух? — не желая начинать оправдываться прямо с утра спросила Мийра.
И затеребила сосок умывальника, наполняя ладони водой. Вода была тёплой — благослови Бог их замечательную Хлопу.
— Как ни странно, он вернулся уставшим, но посвежевшим, — задумчиво отчиталась твизария, не отрываясь от шитья. — В хорошем настроении, что с ним бывает не часто.
— Не требовал, чтобы ты вернулась? — отфыркиваясь, поинтересовалась Мийра.
— Лабрух не станет этого делать, — уверенно успокоила её Вуксата. — Не ради меня. Он любит Страка. Будто родного внука. И желает, чтобы тот обрёл счастье.
— Да? — удивлённо покосилась на неё Мийра. — И откуда такая отеческая любовь?
— Ты же не знаешь, — спохватилась подруга и охотно поведала: — Лабрух был страстно влюблён в бабушку Страка. Несколько раз бился за неё с её любимым, который и стал его дедом. Мне рассказывали, что Лабрух никак не мог угомониться, докучая влюблённым. Не верил, будто не сможет завоевать её сердце. Но, когда вызвал соперника на последний поединок, сильно поранил того. Тогда бабушка Страка пригрозила: если любимый не выживет, она себя убьёт. Только тем и привела в чувство безголового ухажёра. Который после этого настолько поумнел, что старейшины признали его пригодным для особого обучения.
— Теперь понятно, в кого пошёл твой любимый, — вытирая лицо, съехидничала Мийра. — Его тоже не остановить, не урезонить. На что угодно готов, лишь бы тебя не упустить.
— Он же не внук Лабруха, — удивилась твизария несуразному сравнению.
— Он его духовный последователь, — усмехнувшись, объяснила сакризия свою мысль, вешая полотенце на крючок. — Ладно, пора начинать новый день. И, с чего его начнём?
— Как всегда, — пожала плечами Вуксата, притворно скорчив скучную мину. — Со строительства. Не удивлюсь, если однажды ты построишь целый город.
Так, перешучиваясь, они и направились в будущий клуб. Откуда — как и обещал Нахор — вчера выселили Шушбаха. А по пути заглянули в клуб действующий, где на лежанках полусонно ворочались твизы — ни одна не пустовала. Кто-то заночевал прямо на них — не отходя от стола. Кто-то вернулся с очередной пробежки и восстанавливал силы. Двух неразлучных красоток со скандальной репутацией встретили добродушными подколками. Стараясь не касаться темы побега твизарии — такое чувство, будто на поминание той щекотливой истории наложили табу.