Жена криминала

В очередной раз благодаря за приятные слова, я беру с подноса у официанта бокал с прохладным шампанским. Смачиваю пересохшее горло, но становится только хуже. Будто пью не напиток, а пытаюсь проглотить пригоршню битого стекла.

Скольжу взглядом по гостям. Скоро должен прибыть Кудашевский. Но я надеюсь, что вдруг Зима успеет приехать раньше, и я смогу его предупредить.

Но когда это мирозданию было не плевать на мои глупые надежды?

Не заметить появление Саввы физически невозможно. До сих пор порой удивляюсь его этой странной способности. Он немногословный и негромкий, но обращает на себя внимание всегда стопроцентно. Может, это просто отличительная черта любого хищника — притягивать? Кудашевский не из тех, кто будет гнать добычу днём и ночью. Он привык, когда она сама к нему приползает.

Смываю едкую ухмылочку, вызванную собственными невесёлыми мыслями, и иду навстречу.

Савелий сегодня весь в белом. Эдакий господин грёбаного мира. Любимец Фортуны. Самоуверенный жестокий козёл.

Он быстро находит меня глазами. Как обычно, сканирует взглядом внешний вид и остаётся им доволен. Всё также спокоен.

Я останавливаюсь в шаге от Кудашевского, но он притягивает меня к себе. Не целует. Наверняка не хочет испортить ни копейки, вложенной в свой «шедевр». А вот хватка чуть выше локтя оказывается сильной и болезненной. Я делаю вид, что всё в норме.

Как всегда.

— Помни, ты теперь моя невеста, — шепчет мне на ухо.

— Помню.

Хватка на моей руке чуть слабеет, но до конца Кудашевский меня не отпускает. Мы находимся в центре внимания. И я, как послушная, приклеенная к хозяину кукла, везде следую за Савелием.

Отвечаю на все вопросы, которые задают мне касательно выставки. Иногда приходится переключаться с одного языка на другой. Периферийным зрением вижу, что Кудашевский внимательно наблюдает за мной. Логично. Не хочет, чтобы я вдруг опозорила его, ляпнув какой-то бред.

Справляюсь на пять с плюсом. Даже каким-то образом нахожу в себе силы быть спокойной не только внешне, но и внутренне.

Ровно до той минуты, пока кто-то из работников отеля шёпотом не роняет:

— Виктор Александрович уже здесь.

Я непроизвольно вздрагиваю, и этот «сигнал» Савелий моментально считывает, но ничего не говорит.

В зале через несколько секунд появляется Зима. Как всегда, улыбчивый и какой-то по-своему лёгкий, беззаботный, что ли. В такого мужчину легко влюбиться. Я бы даже сказала — хочется влюбиться. До зуда в кончиках пальцев и выпрыгивания сердца из грудной клетки.

И я люблю. Чёрт побери, люблю до невозможности вдохнуть кислород на максимум. Не знаю, что со мной. Наверное, это всё из-за волнения и болезненной тяжести в руке, на которой надето кольцо Кудашевского.

Витя здоровается с гостями, растапливает особенно серьёзных людей своей обаятельной улыбкой и неумолимо движется в нашу с Саввой сторону.

Я аккуратно завожу правую руку себе за спину. Знаю, это выглядит по-детски. Всё равно всем скоро станет известно о нашей помолвке. Но я хочу максимально оттянуть этот момент. Острые грани неадекватно огромного бриллианта впиваются в кожу сквозь тонкий шёлк платья, как бы злорадно намекая, что ничего утаить не получится.

— Савелий, — улыбка с лица Вити не сходит ни на секунду.

— Виктор.

Они пожимают друг другу руки. А я стараюсь слишком глубоко не вдыхать воздух, который моментально пропитывается до боли знакомым ароматом мужского одеколона.

— Полина, — Зима кивает мне и улыбается чуть мягче.

— Рада снова вас встретить. И ещё раз спасибо за возможность провести выставку в вашем отеле.

— Всегда к вашим услугам.

Я намеренно первой увожу взгляд в сторону, чтобы слишком долго не смотреть в родные глаза.

Мы на минном поле, Зима. И это опасно. Очень.

С официальным открытием выставки у меня начинает болеть голова. Слишком много людей вокруг. Много разных звуков — особенно смеха. Сами картины, как оказывается, не так уж сильно кого-то и интересуют.

Меняются лица, а разговоры, по сути, одни и те же: бизнес, шутки, сплетни, лёгкие пикировки.

Было бы чу-уточку легче, если бы я не знала, что Зима где-то здесь. Помещение большое, а для нас двоих кажется слишком тесным. Одно неловкое движение и мы вот-вот соприкоснёмся руками или плечами.

Кажется, что все вокруг знают о нас. Буквально каждый. И это ещё сильнее меня расшатывает, усиливает головную боль. Но возможности хотя бы на секунду выйти и подышать свежим воздухом у меня нет. Савва не отпускает.

Его пальцы на моей руке непременно оставят на коже ещё один внушительный синяк.

Но всё это резко уходит на задний план, когда Кудашевский усиливает хватку и ведёт меня в сторону небольшой сцены.

— Пришло время всем узнать о нашей помолвке, Полина.

Воздух острым стеклянным колом пронзает мои лёгкие.

Музыка становится чуть тише и спокойнее. Но я уже не обращаю на это никакого внимания.

Едва получается переставлять ноги. Все суставы вдруг задеревенели, и я будто и в самом деле превратилась в сломанную куклу, которую за верёвочку тянет опытный кукловод.

Свет в зале становится приглушённым, чтобы все присутствующие обратили внимание на сцену. На нас.

В какой-то момент мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Внутри всё скручивается в тугой болезненный узел. У меня начинают дрожать губы. Пространство расплывается перед глазами, будто я попала в аквариум.

Савелий двигается уверенно, с лёгкой ленцой. Когда мы оказываемся на сцене, я вижу, как он рассматривает публику. Сверху вниз. С лёгким снисхождением во взгляде.

Сглатываю колючий комок.

В сознании истерично бьётся мысль, что сейчас на нас смотрит Зима. Он, как и все присутствующие, ни о чём ещё не догадывается. И я не знаю, какова будет его реакция. Не знаю и боюсь. Не за себя, а за Витю. Он может потерять контроль, потому что любит меня, и тем самым сделает только хуже.

Нет-нет-нет. Только не это. Всё что угодно, но пусть с ним всё будет хорошо.

Голова от боли буквально взрывается. Мне нечем дышать, и стены просторного зала будто начинают сдавливать меня, как в жуткой ловушке.

Кудашевский притягивает меня ближе и кладёт руку с кольцом к себе на грудь.

Это так… тошнотворно-пафосно. Не совсем в духе Кудашевского — именно такая показушность. Он любит её проявлять чуть иначе. И от этой новизны меня начинает ещё сильнее потряхивать, потому что я не знаю, что она может сулить.