Страница 6 из 8
— А помните, — говорю я, вертя в пальцах картонную подставку под пиво, — как мы в две тысячи пятом на Серёгиной «копейке» рванули в Крым? Денег — копейки на четверых. Радиатор течёт. Глушитель — на проволоке.
— И колесо по дороге отвалилось! — подхватывает Лёха. И его лицо на секунду озаряется. Мальчишеским светом. Тем, старым. — Мы его два часа искали. В поле.
— И спали на пляже. На гальке. Подстелив брезент от палатки! — смеётся Вадик. И на секунду забывает про свой Алтай. И про свои виниры. — И девчонки из Харькова. Оксана и… та, рыжая?
— Наташа, — тихо говорит Серёга. — Её звали Наташа. Она стихи писала.
И мы замолкаем.
Над столом — тишина. Плотная. Звенящая. И каждый из нас в эту секунду — я это точно знаю — думает об одном и том же. Об одном.
*Куда всё это ушло?*
Куда делось то глупое, счастливое предчувствие, что жизнь ещё даже не началась? Что всё это вокруг — просто затянувшаяся подготовка, черновик, а настоящее время наступит завтра? Начисто написанное, без помарок. А черновик-то оказался единственным экземпляром.
А теперь — чистовик написан. Чернила высохли. Страницы сшиты. Суровыми нитками. В архивное дело.
Мы выходим в полночь. Асфальт мокрый и чёрный. Блестит под натриевыми фонарями. Вадик вызывает такси. Бизнес-класс. Через приложение. Совершенно незаметным движением суёт Лёхе в карман сложенную пятитысячную.
— Мужики! Мы должны чаще! Через месяц — у меня на даче, баня, шашлыки, я всё беру на себя!
— Конечно, Вадос. Обязательно.
И мы все четверо — точно знаем. Через месяц никто никуда не поедет. У Вадика будет проверка. У Лёхи — дежурство. У Серёги — олимпиада. У меня — простуда или диван. Следующая встреча — через год. Или через два. Если все доживут.
Про Наташу — так и не вспомнили, где она сейчас. Никто не знает.
ГЛАВА VII. Жёлтые ценники экзистенциального ужаса
В субботу я иду в гипермаркет. За хлебом.
Задача — простая. Купить: буханку белого нарезного и полбородинского. Всё. Две позиции. Я вхожу в торговый зал. Люминесцентный свет. Он безжалостный, этот свет. Он делает всех похожими на трупы. Беру пластиковую тележку. У неё переднее колесо кривое. И при движении она издаёт мерзкий такой звук: вж-вж-вж-чик. Вж-вж-вж-чик.
Маркетологи в этих магазинах — они выпускники специальных факультетов. По управлению человеческим поведением. Они всё это расставили с дьявольской изощрённостью. Хлебный отдел — где? В самом дальнем углу. В самом! Пять тысяч квадратных метров надо пройти. И чтобы дойти до хлеба — надо пройти через Чистилище Жёлтых Ценников.
О! Сковорода для вока! Со скидкой шестьдесят процентов! Мне нужна сковорода для вока? Мне? Я в жизни не готовил лапшу вок. Я даже не знаю, чем кунжутное масло отличается от подсолнечного. Но — скидка шестьдесят процентов! Беру.
Дальше — набор силиконовых форм. Для кексов. В виде сердечек. Я не пеку кексы. Моя жена не печёт кексы. Последний кекс в этом доме пекла моя бабушка. В восемьдесят девятом году. Беру.
Мандарины. В сетке. Пару килограммов. По акции. На вид зелёные, как забор. Но пахнут — Новым годом. Беру.
Электрическая штучка. Для удаления катышков. Контейнеры для круп. Из экопластика. Соус сальса. С халапеньо. У соуса срок годности истекает через сорок восемь часов, но я об этом узнаю только дома.
Касса. Кассирша. Гульнара. По бейджику. Пик. Пик. Пик.
— Пакет нужен?
— Нет, спасибо. У меня свой.
И я гордо достаю из кармана мятый пакет. С логотипом конкурирующей сети. Сэкономить восемь рублей на пакете — это, вы знаете, это последний рубеж. Последний бастион моей финансовой автономии.
— С вас — четыре тысячи триста восемьдесят рублей.
Я прикладываю карту. Пик.
Выхожу на парковку. Волоку эти пакеты. Ручки врезаются в ладони. До синевы. Дома вываливаю всё на кухонный стол: сковорода, формы, зелёные мандарины, сальса, машинка от катышков, жидкость для мытья стёкол с ароматом «Морской бриз»…
Хлеба нет. Я забыл хлеб.
Приготовление ужина. Каждый вечер. Перед миллионами семейных людей. Встаёт этот вопрос. Проклятый русский вопрос. «Что приготовить?» Я думаю, этот вопрос разрушил больше браков, чем измены и алкоголизм вместе взятые.
Открываю холодильник. Внутри — мёртвенный белый свет светодиода. И — минимализм. Экзистенциальный такой. Банка ядрёной горчицы, покрытая тёмной корочкой. Полусухой лимон — похож на мумию древнеегипетского жреца. Кусок «Российского» сыра — окаменел по краям. И банка солёных огурцов — тёща закручивала. В эпоху позднего застоя.
Я лезу в кулинарные блоги. «Возьмите филе дикого лосося, свежий розмарин, каперсы, кокосовое молоко и сок лайма». Спасибо. Спасибо, Гордон Рамзи. У меня есть пачка рожков категории «Б». И остатки докторской.
Я варю макароны. Макароны — это, вы знаете, это базис цивилизации. Это пища богов и рабов. Их невозможно испортить. Ну, разве что забыть на плите. Тогда получится клейстер. Для обоев. Откидываю на дуршлаг. Шмякаю на сковороду. С куском того самого масла за двести девятнадцать. Крошу колбасу. Заливаю остатками кетчупа. Из мягкой пачки. Которую надо скручивать, как тюбик зубной пасты.
Сажусь есть. Прямо из сковороды. Мыть тарелку — это лишний расход энергии Вселенной. Включаю телевизор.
Телевизор вечером — это наркоз. Я беру пульт. Это, знаете, это скипетр. Скипетр домашнего самодерца. И начинаю: новости — там всё рушится. Сериал про честных ментов — там все врут. Ток-шоу — шесть человек в дорогих костюмах орут друг на друга. Из-за судьбы человечества. Программа про дачные переделки. Канал «Охота и рыбалка».
И на канале «Охота и рыбалка» — седой мужик. Бородатый. В камуфляже. Он минут двадцать молча вытаскивает щуку. Из мутной сибирской реки. Он не говорит про инфляцию. Он не знает, что такое ключевая ставка. У него есть щука. Река. И тишина.
И я смотрю на эту щуку. Жую макароны с колбасой. И чувствую, как мой мозг — тот самый, перегретый за неделю процессор — медленно, медленно остывает. Уходит в спящий режим.
ГЛАВА VIII. Две макушки и комета, летящая мимо
А в комнате сидит сын.
Ему девять лет. Его зовут Тёма. Он сидит за столом. Поджал под себя одну ногу. Делает вид, что делает уроки. По окружающему миру. Перед ним — тетрадь. И в тетради корявым, пляшущим почерком: «Органы чювств человека». Буква «ю» — зачёркнута несколько раз. Красной ручкой.
Я подхожу сзади. Кладу ладонь ему на плечо. Плечо тонкое. Хрупкое. Через ткань — острая лопатка. Маленькое такое, птичье, крыло.
— Ну что, Тёмыч? Застрял?
— Пап. Почему у инфузории-туфельки нет мозгов, а она живёт? А мне, чтобы жить, — надо таблицу умножения учить?
И я — я теряю дар речи. Педагогической. И вообще. Потому что он прав. Он прав, понимаете? Это фундаментальный вопрос бытия. Ну зачем инфузории туфелька, если у неё нет мозгов? И зачем взрослому мужчине таблица, если у него есть телефон с калькулятором?
Вчера мне звонила классная. Марина Евгеньевна. Из той редкой породы учителей, которые, кажется, появляются на свет сразу со строгими очками на переносице и папкой с отчетами под мышкой.
— Ваш сын на перемене подрался с Петровым. Они катались по полу в рекреации. И разбили горшок с бегонией. И, кроме того… ваш мальчик выражался. Нецензурно.
Я стоял в коридоре. Прижимал трубку. И мямлил:
— Да-да… Я проведу беседу… Он больше не будет…
А про себя думал — Петров. Петров — это же сын того самого Петрова. Из департамента маркетинга. Который на каждом совещании предлагает «усилить синергию кросс-функциональных потоков». Мой сын подрался с его сыном. И, вы знаете, природа — она на биологическом уровне — исправляет то, что взрослые не могут сделать. Из-за политкорректности.