Страница 7 из 8
А мат. Откуда у девятилетнего пацана этот сочный, ядрёный, с идеальным ударением, русский мат? Откуда? От верблюда. От меня.
Когда я собирал комод. Без инструкции. И уронил полку — на большой палец ноги. Я тогда выдал такую конструкцию — с упоминанием праматери, гробовой доски, всех святых угодников, — что кот под диваном зажмурился. Кот!
Дети — они не слышат, когда ты им десять раз говоришь: «Убери куртку. Помой руки». Не слышат. А матерное слово, оброненное шёпотом, в закрытой кухне, глубокой ночью, — они его улавливают. Сквозь две железобетонные стены. Записывают на подкорку. Архивируют. И в самый ответственный момент — в кабинете директора — распаковывают.
Я сажусь рядом. На табуретку.
— Тёмыч. В школе — нельзя. Материться.
— А дома?
— И дома нельзя.
— А почему ты материшься, когда машина не заводится?
— Потому что я взрослый. У меня разрушена нервная система. А ты — ребёнок.
— Это несправедливо, — говорит он совершенно спокойно. И ставит в тетрадке жирную кляксу.
И я смотрю на его короткий затылок. С двумя макушками. Бабушка говорила: с двумя макушками — счастливыми будут. И на веснушки на носу. И на руки — в следах от шариковой ручки. И меня накрывает — знаете, такая волна… Такой пронзительной нежности. Что даже больно. Что даже дышать невозможно.
И я понимаю — что вся моя логистика, все мои таблицы, все эти отчёты, дурацкие налоги, коммунальные платежи, справки, МФЦ, автобус сорок семь — они существуют вот ради этого. Ради одного. Чтобы этот маленький хулиган с двумя макушками сидел за столом. Рисовал дурацкую инфузорию. И не знал, как страшно и пусто бывает ночью — взрослому мужчине. В большом городе.
— Ладно, — говорю я. — Закрывай окружающий мир. Пошли читать про муми-троллей.
— Про комету?
— Про комету.
И я ложусь. Рядом. На его узкую тахту. И я читать начинаю вслух. Меняя голоса. За Снусмумрика — хриплым таким, бродяжьим. За Хемуля — занудным. Тёма слушает. Прижавшись щекой к моему локтю. Веки — тяжелеют. Он борется со сном. Как пьяный матрос со штормом. Моргает. Зевает во весь рот. И — затихает.
А я лежу. Ещё минут двадцать. В темноте. Тикают часы — в виде совы. За окном проезжает снегоуборочная машина. Бросает на потолок оранжевые сполохи. И в эту секунду — в мире нет зла. Нет смерти. Нет инфляции. Есть только сопящий под мышкой пацан. И старая сказка. Про то, что комета — обязательно пролетит мимо Земли. Не причинив ей никакого вреда.
ГЛАВА IX. Проект «Счастье»: Шашлык со вкусом розжига
Но апофеоз. Апофеоз семейного бытия — это Выезд На Природу.
Идея — обычно рождается вечером. Я говорю жене:
— Всё. Хватит тухнуть в квартире. В субботу берём мангал. Мясо. Малого. И едем в сосновый бор. На свежий воздух. Жарить шашлык. Как люди.
Вот это словосочетание — «как люди». Оно обладает магической силой. Оно подразумевает, что сейчас мы живём как полудохлые опоссумы. А в субботу — на четыре часа — превратимся в счастливую семью. Из рекламы сока «Моя семья».
Суббота. Семь утра. Будильник.
Я вскакиваю. Полный решимости. Быть счастливым.
Жена стонет из-под двух одеял:
— Зачем так рано…
— Вставай! Надо выехать до пробок! В восемь тридцать — старт!
В восемь тридцать никто не выезжает.
В девять ноль-ноль выясняется. Мясо. Купленное вчера на рынке. Лежит в раковине. Не замаринованное. Я забыл его замариновать. Потому что в пятницу пил крафт с Вадиком и Лёхой.
Я начинаю лихорадочно строгать лук. Тупым ножом. Слёзы — градом. Луковый сок попадает в свежий порез на пальце. Заливаю свинину майонезом. Уксусом. Минералкой. И остатками пива. Адская смесь. Ей можно растворить гусеницу от танка.
В десять пятнадцать — поиски кроссовок. Жены.
— Где мои серые кроссовки?! — кричит она из гардеробной.
— Откуда я знаю! Они стояли в коридоре!
— В коридоре стоят твои грязные ботинки! Ты их спрятал!
Я ползаю по балкону. Перерываю ящики. С прошлогодними банками. Лыжными палками. Сломанным вентилятором. Кроссовки находятся под детской кроватью.
В одиннадцать сорок. Потеряв половину нервных клеток. Взмокшие. Ненавидящие природу, шашлык, лес и друг друга. Мы загружаемся в машину.
Багажник забит. Кривой шатающийся мангал — ножки выпадают. Мешок берёзового угля. Бутылка вонючей жидкости. С изображением адского пламени. Раскладной столик. Плед. Кастрюля с мясом. Пять пачек влажных салфеток. Термос. Детская лопатка. И бадминтон. Без воланчика.
Выезд на шоссе. Пробка. Разумеется, пробка. Потому что ещё два миллиона жителей мегаполиса синхронно решили быть счастливыми на природе. Именно в эту субботу.
Шоссе — это металлическая гусеница. Ползёт со скоростью четыре километра в час. Слева — джип. Справа — «Газель» с досками на крыше.
В машине жарко. Ребёнок сзади:
— Пап, а долго ещё? Пап, я писить хочу. Пап, а мы приехали? Пап, включи планшет.
Жена молчит. С тем ледяным царственным выражением. Которое безошибочно сигнализирует: ты испортил мне лучшие годы жизни. Включая этот конкретный субботний полдень.
Через два часа — лес.
И лес встречает — запахом. Прелой хвои. Влажного мха. И чужих кострищ. Воздух здесь такой густой и чистый, что после городского смога — у меня, с непривычки, кружится голова. Я делаю глубокий вдох. И мои бронхи, привыкшие к выхлопам, — на секунду впадают в ступор. От неожиданности.
Поляна. Поляна прекрасна. Если не считать, что до нас на ней отдохнула целая рота стройбата. Под кустом — россыпь водочных пробок. На берёзе —полиэтиленовый пакет. Как флаг поражения экологии. В кострище торчат обугленные консервные банки.
Я полчаса собираю чужой мусор. В большой чёрный мешок. Потому что я — интеллигентный человек. Я очищаю родину.
Битва с мангалом.
Ставлю жестяное корыто. На кривые ножки. Правая задняя короче остальных. На четыре сантиметра. Подкладываю сосновый сук. Мангал шатается. Держится.
Уголь. Поливаю розовой химозной жидкостью. Для розжига.
— Все — отойдите! — командую я. Голосом маршала артиллерии.
Чирк! Пых!
Столб пламени. Два метра. Опаляет мне брови. И чёлку. Запах горящего керосина накрывает сосновый бор. Пламя весело горит. Несколько секунд. И — гаснет.
Угли остаются чёрными. Холодными. Мокрыми. Они не горят. Они шипят. И выделяют густой белый дым.
Я беру картонку от обувной коробки. Начинаю махать.
Дым. Дым — он обладает интеллектом высшего порядка. Он выбирает меня. Своей единственной жертвой. Я отхожу направо — ветер разворачивается. Дует дымом мне в лицо. Я перехожу налево. Дым — змеёй — летит налево. Я приседаю. Дым стелется по земле. Лезет мне под веки. Слёзы. Кашель. Как у чахоточного матроса. Но я продолжаю. Махать. Яростно.
Через полтора часа. Ада. Мясо — на шампурах.
Свинина горит снаружи. Остаётся сырой внутри. Я тушу вспыхивающий огонь. Минералкой. Из бутылки. Зажимаю горлышко пальцем. Пшик-пшик. Пепел летит на мясо. Покрывает его серой глазурью.
И — финал.
Мы сидим. На пледе. Клетчатом. Поверх сосновых иголок. Шашлык — жёсткий, как подмётка сапога. С отчётливым привкусом «Красной цены». И с речным песком на зубах.
Но Тёма — держит обугленный кусок. На деревянной палочке. Перемазан кетчупом до ушей. И кричит:
— Папа! Это самое вкусное мясо в мире!
Жена — наливает чай. С чабрецом. В пластиковый стаканчик. Протягивает мне. Смотрит на моё закопчённое, безбровое лицо. И вдруг — начинает смеяться. Тихо. Звонко. Как пятнадцать лет назад. На той университетской набережной.