Страница 8 из 8
И я смеюсь тоже.
Я сижу на земле. Спиной — к шершавой вековой сосне. Пью обжигающий чай. Смотрю, как сквозь верхушки — пробивается косой луч. Предзакатного солнца. И — понимаю.
Господи. Вот оно.
Не на Мальдивах. Не в списке «Форбс». Не в президиуме. А — здесь. В этом дыму. В этом песке на зубах. В этой смеющейся женщине с термосом. В этом перемазанном пацане. Который нашёл в луже палку. И воображает себя рыцарем круглого стола.
Ради этого соснового покоя — стоило терпеть автобус сорок семь. И поликлинику. И таблицы. И кривую ножку. Стоило.
ГЛАВА X. Внутренний круг: Пророчество городского голубя
В воскресенье. В двадцать три тридцать. Я стою на балконе.
Балкон — это кладбище вещей. Которые умерли. Но ещё не поняли этого. Пустые пыльные банки. Покосившиеся деревянные лыжи. С полурассыпавшимися креплениями. Ещё времён той Олимпиады. Коробка из-под микроволновки. Набитая шерстяными шарфами. И — тот самый мешок. Со шпаклёвкой. Купленной для моего пятна-Камчатки на потолке.
Город внизу — затихает.
Он раскинулся до самого горизонта. Миллионами точек. Жёлтых. Белых. Синих. Гигантская печатная плата. По дорожкам которой текут электроны-автомобили. Где-то далеко — сирена. Скорой. Напоминает о хрупкости человеческой оболочки.
Завтра — понедельник.
Будильник зазвонит в семь ноль-ноль. Я открою один глаз. Посмотрю на моё пятно-Камчатку. Пойду искать второй носок. Обожгу язык кипятком. Из своей Кружки. Натяну маску уверенного координатора. И пойду штурмовать сорок седьмой.
И так будет во вторник. И в среду. И через месяц. И через год.
Но сейчас. Стоя на холодном балконе. В домашних трениках. С оттянутыми коленями. Держа чашку остывшего чая. Я — я больше не боюсь этого круга.
Я, знаете, понял. Понял главную тайну. Взрослой жизни. Ту, которую не расскажут ни в университете. Ни в книжках по саморазвитию.
Смысл жизни — не в том, чтобы выйти за пределы круга.
Смысл жизни — в самом круге.
Она не начнётся «потом». Когда выплачу ипотеку. Куплю дачу. Сделаю ремонт. Вылечу колено. Она не прячется — в загранпаспортах с многократными визами. Не там.
Жизнь — это вот этот холодный линолеум. Под босыми пятками. В семь утра. Это запах маминого голоса — по телефону. Требующего надеть шапку. Это ворчание Берета — в душном коридоре. Это Вадик. Прячущий пятёрку — в карман сломанного Лёхи. Это макароны с колбасой. Под телевизор. Это инфузория-туфелька. В детской тетрадке. Это едкий сосновый дым. Который всегда летит тебе в лицо. Потому что ты — его центр притяжения.
И вот на подоконник — за перила — садится голубь.
Серый. Толстый. Наглый. Городской. С перламутровым отливом на зобе. Прячет голову под крыло. Косит на меня круглым рубиновым глазом. И тихо, утробно: курлы.
Ему плевать. На квартальный отчёт. На цены на масло. На всё. У него есть карниз. Пара крошек. И небо. Над девятиэтажками.
Я смотрю на голубя. Голубь смотрит на меня.
И я усмехаюсь. Не саркастически. Не по-офисному. А — тихой такой. Детской. Улыбкой. Одними уголками губ.
— Ну что, брат, — говорю ему в темноту. — Прорвёмся?
Голубь взмахивает тяжёлыми крыльями. И растворяется в городской ночи.
Я закрываю балконную дверь. Щёлкаю шпингалетом. Выключаю свет. Иду в спальню. Ложусь под одеяло. И жена во сне — привычно приваливается к моему плечу. Обнимает тёплой тяжёлой рукой.
Надо мной — в темноте — белеет потолок. С тем самым жёлтым пятном.
Я его уберу. Когда-нибудь. Потом. В следующей жизни.
А в этой — пусть живёт.
Тикают часы.
Город дышит.
Спит за стеной сын.
Звенит тишина.
И это будет — день.
Один такой день.
И ещё один.
И ещё.
И все они — мои.