Страница 5 из 8
ГЛАВА V. Пожарная лестница и обогащённый уран вины
В шестнадцать пятнадцать я прячусь на пожарной лестнице. Между седьмым и восьмым этажами. Там пахнет сухим цементом. И окурками, спрятанными за батарею.
Я достаю телефон. И в списке контактов — имя. «Мама».
Я вам скажу — я на это имя смотрю каждый день. Каждый. И оно мне жжёт глаза. Это, знаете, такой персональный мой генератор чувства вины. Он работает на обогащённом уране сыновней неблагодарности. И его нельзя выключить.
Я должен был позвонить в субботу. В субботу я не позвонил. Потому что спал до полудня. Потом чинил сливной бачок. Потом пил пиво. Смотрел в стену. В воскресенье собирался — но ребёнок разбил чашку, жена затеяла стирку, — вечер утёк как вода. В понедельник был аврал. Во вторник — забыл. Просто забыл. Как животное.
Нажимаю. Гудки. Один. Второй. Третий. На четвертом — сердце сжимается в холодный мерзкий комок. Не берёт. Почему не берёт? Давление? Упала? Скорая? И я в эту секунду готов поклясться всем святым — если она сейчас ответит, я буду звонить дважды в день. Каждый день. Я брошу курить. Куплю ей путёвку в Кисловодск. Стану идеальным сыном.
— Алло!
Родной. Немножко глуховатый. Голос.
— Мам. Привет.
— Сыночек! Ты жив? А я уже отцу говорю — несколько дней не звонит, что-то случилось, у него же язва, он таблетки не пьёт…
Я прислоняюсь затылком к бетону. Закрываю глаза.
— Всё нормально, мам. Работы много было. Проект сдавали.
— Ты кушал сегодня? Суп ел?
— Ел, мам. Борщ. В столовой. Горячий.
Вру. Мой обед был — глазированный сырок с заменителем молочного жира. И три глотка холодного кофе из автомата. Но сказать правду — это значит обречь пожилого человека на восемь часов гипертонического криза. Нельзя.
— А шапку надел? У вас там передавали — циклон, минус два, гололёд!
— Мам, мне сорок два года. Я в шапке.
— Ну и что, что сорок два? Для меня ты хоть в шестьдесят будешь ребёнком. Отец в твоём возрасте тоже форсил без шарфа — теперь горло хроническое. Ноги не промочил?
— Нет, мам.
— Масло сливочное купил? В газете писали — фальсификат, ты бери только проверенное…
— Купил, мам. Всё купил.
Пауза. Долгая. И в этой паузе — вся моя жизнь. Все эти годы. Мои разбитые в начальной школе коленки. Мой выпускной костюм — с чужого плеча, потому что своего не было. Моя первая несчастная любовь — девочка с параллельного, звали её… как её звали?.. Оля. Оля её звали. Мои редкие приезды на майские. Когда я сижу у них на кухне, в этой хрущёвке, смотрю на её постаревшие узловатые пальцы — и не знаю, о чём говорить. Дольше десяти минут — не знаю. Потому что моя жизнь для неё — это тёмный лес. Из непонятных слов. «Дедлайн», «эйчар», «брендбук». А её жизнь для меня — это каталог болезней соседок и цены на семенной картофель.
И вот она молчит. Долго. Слышно, как у неё на кухне капает вода из крана. У них тоже, значит, капает. И у меня. У всех капает.
— Ты приедешь на выходные? — тихо спрашивает.
В голосе — нет упрека. Совсем нет. Только надежда. Смиренная такая. Как у собаки, которая много раз ждала и не дождалась.
— Мам… В эти — никак. В эти — проект. Давай через одни? Я точно. Точно приеду. Торт привезу. Тот, песочный. Который ты любишь.
— Хорошо, сынок. Работай. Не болей. Мы с отцом за тебя молимся. Каждый день. Шапку не снимай.
И вешает трубку.
А я стою на этой лестнице. Смотрю в засиженное мухами окно. На серые коробки чужих домов. И чувствую себя — ну, честно — последней тварью. Достаю сигарету. Щёлкаю зажигалкой. Затягиваюсь. Обжигаю пальцы. И думаю — точно. В следующие выходные. Обязательно. Хоть камни с неба. Поеду.
А внутри — трезвый холодный голос:
*Не поедешь. Опять найдёшь причину.*
ГЛАВА VI. Римская империя, виниры и единственный экземпляр черновика
В пятницу вечером, в девятнадцать сорок пять, я вваливаюсь в полуподвальный крафтовый бар. Кирпичные стены. Пахнет жжёным солодом. Копчёными свиными ушами. И дубовым деревом — столы здесь, кажется, годами протирают пивной тряпкой, и этот запах уже ничем не вытравить.
Там уже сидят они. Друзья. Старые.
Наше школьное братство. Уцелевшее в мясорубке двухтысячных. Мы собирались встретиться с ноября. С НОЯБРЯ. Чат в мессенджере назывался: «Встреча банды! Когда???» Пятьсот шестьдесят сообщений. «Я могу во вторник». «А я во вторник в Тюмени». «Давайте в субботу». «В субботу — юбилей тёщи, семьдесят, меня убьют». «Ну давайте через неделю». И вот — чудо. Четверо из шести — дошли.
Напротив — Вадик. Вадик «поднялся». Это слово, вы знаете, оно у нас произносится с особым таким придыханием. Там намешано всё: и уважение, и зависть, и классовая ненависть. У Вадика — сеть автомоек. Самообслуживания. И автосервисы. Вадик гладко выбрит. У него виниры. Цвета сантехнического фаянса высшей категории. У него часы — серебряные, толщиной с якорную цепь. Он в приталенном чёрном пиджаке из мягкой шерсти. Он не пьёт крафт. Он заказывает виски. Двенадцатилетний. Без льда.
Рядом — Лёха. Лёха — «сломался».
Это, я вам скажу, разные вещи — «устал» и «сломался». Уставший человек — он может отоспаться. За две недели на море. А сломанный — он уже не восстанавливается. У него надлом в самом фундаменте. У Лёхи — ипотека, банкротство, развод, оставил жене квартиру, перенёс микроинсульт на ногах, и теперь работает ночным диспетчером в грузоперевозках. На Лёхе — свитер с катышками на локтях. Ногти обкусаны. И пальцы жёлтые от табака.
Четвёртый — Серёга. Серёга — учитель истории. В гимназии. Человек святой. Блаженный. Знает всё про древние сражения. Не может объяснить, почему у него протекает левый ботинок.
— Ну, за встречу.
Первая пинта — как вода в сухой песок. Заходит. И сразу — отпускает затылок. Тот железный обруч, который давил всю неделю на лоб, — падает. Падает на стол. Плечи опускаются. Второй глоток — и мир вокруг становится мягче.
Вадик крутит на пальце ключ от нового немецкого кроссовера:
— Короче, парни, тему открываю. Модульные глэмпинги. На Алтае. Землю взял по дешёвке. Сейчас грант подтягиваю. Маржинальность — двести процентов! Главное — правильный маркетинг и премиум-сегмент. Люди готовы платить за тишину любые бабки.
А я смотрю на Вадика — и вспоминаю. Девяносто шестой год. Мы с ним, вдвоём, за школьной котельной, делим пачку «Примы». Без фильтра. Одну на двоих. И сдираем с подорожника пыль. И прикладываем к разбитой коленке. Мы были из одной пятиэтажки. Из одного теста. В какой момент это случилось? В какую секунду он свернул на автостраду — а я остался на просёлочной дороге между складов логистики?
Лёха молча опрокидывает стопку. Занюхивает кулаком. Хрипло:
— А мне сегодня коллекторы. Звонят. Опять. Говорят — дачу выставим. А там дача — пятнадцать соток в болоте, сруб гнилой. Пусть забирают. Жрать нечего, а они — про пени…
Серёга кладёт свою худую ладонь ему на плечо:
— Лёш, брось. Хочешь, у брата перехвачу полтинник? Отдашь когда сможешь. Деньги — пыль. Главное — здоровье. Римская империя тоже рушилась. А люди жили.
— Пошёл ты со своим Римом, — беззлобно говорит Лёха. — В Риме за коммуналку не драли.
И мы пьём. И разговор наш — он бежит по накатанному руслу. Настоящее — обсуждать больно. И скучно. У одного — кредиты. У другого — налоговая. У третьего — педсоветы. У меня — накладные. И мы — мы убегаем в прошлое. Прошлое — это безопасная гавань. Там все живы. Молоды. И полны сил.