Страница 61 из 65
Мама пожимает плечами, как будто это не имеет значения.
— Я очень старалась доказать ей обратное, но со временем мне просто пришлось смириться с тем, что она никогда этого не поймет.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
Она делает паузу, поднимая на меня взгляд с другой стороны столешницы.
— Потому что я не должна была так сильно заботиться о том, чтобы угодить ей, когда на кону стояло мое счастье. И мне жаль, если я заставила тебя так думать.
Мама возвращается к уборке, как будто она не стоит здесь и не обрушивает на меня бомбы признаний. Я не знаю, как осмыслить все эти откровения. Или тот факт, что моя мать вообще могла чувствовать себя неуверенно. Она не из тех, кто это показывает, поэтому я и не думала, что это возможно.
— Мама, — говорю я, и она поднимает на меня взгляд. — Я тебя люблю.
Я никогда ей этого не говорила, и сейчас она не отвечает взаимностью, но она слегка улыбается и кивает мне, прежде чем вернуться к уборке. Такое ощущение, что мы переходим через мост, о существовании которого я и не подозревала.
Звонит дверной звонок, и у меня сжимается желудок. Было лишь вопросом времени, когда Элоиз придет проведать меня. Она пишет мне сообщения, спрашивает, как у меня дела, предлагает принести еду. Я все время откладываю это, потому что, даже если она моя подруга, она напоминает мне о нем. А мне больно думать о Роме.
— Я открою, — говорит мама. — А ты садись на диван.
Она исчезает за углом, а я хватаю костыли и забираю еду. Я съел всего три кусочка своего бургера и не наелся, но я пытаюсь мысленно преодолеть эти препятствия, даже если это медленный процесс.
Без Рома препятствия стали еще сложнее. Он снова пробудил во мне жажду жизни. Жажду еды. Без него мне трудно понять смысл всего этого.
Я иду в гостиную, опускаюсь на диван, поднимаю ногу и откладываю костыли. Мне все еще больно, но, по крайней мере, я что-то чувствую. Прошло слишком много времени с тех пор, как это случалось.
Откинув голову назад, я закрываю глаза. Может быть, я смогу уснуть и забыть, что даже если я впервые в жизни принимаю решения самостоятельно, я все равно его потеряла.
Но прежде чем сон забирает меня, я слышу, как мама возвращается в комнату.
— Кто это был? — спрашиваю я, тяжело вздыхая.
Когда она не отвечает, я открываю глаза и сталкиваюсь с плодом своего воображения. Или, может, я все-таки уснула, и это сон? Потому что иначе его бы здесь не было. Он бы не посмел.
— Привет, милая, — уголок губ Рома слегка дергается вверх.
Я вижу его. Я слышу его. Я чувствую его запах. И я не могу дышать.
Глава 37
Ром
Я не знал, что и думать о том, что мама Лили открыла дверь и впустила меня, но я был благодарен. Еще больше меня обрадовало, что она ушла, когда я вошел.
Я чувствую себя полным слабаком, появившись здесь после того, как девушка наотрез меня отвергла. Мне не нужны зрители во втором раунде унижения.
Но, войдя в комнату и увидев ее на диване со сломанной ногой, с подложенной под нее подушку, и закрытыми глазами, я понял, что бороться бесполезно. Я — Я подонок, тряпка, ничтожество — как бы меня ни называли.
Я не могу держаться от нее подальше, даже если она этого хочет.
Когда она открывает глаза, я готов поклясться, что заглядываю в самые врата ада — ведь мне так чертовски хорошо от этого взгляда, что это просто не может быть правильно.
— Привет, милая.
При виде меня она резко втягивает воздух, но не спешит сразу же прогонять меня.
Я сажусь на журнальный столик напротив нее, чтобы не потревожить ее положение на диване, и мысленно молюсь, чтобы она не одуматься.
В таком виде она выглядит такой невинной, словно ангел, созданный для того, чтобы искушать демонов этого мира, и я — один из них. Ее длинные черные волосы собраны в пучок, и на ней нет ни капли макияжа. Ее большие карие глаза широко распахнуты, и они с тем же успехом могли бы быть губами — настолько жадно они впитывают меня с первого взгляда. Меня так и тянет забраться к ней под одеяло и обнять ее, но я ужасно боюсь снова открыться ей.
После того, как Ноа появился у меня дома, я никак не мог выбросить из головы то, что он сказал. Я знаю, что Лили оттолкнула меня, но только потому, что я позволил ей это. Я знаю, что видел, когда мы были вместе. Она не хотела отпускать меня так же, как и я. Мне просто нужно стоять здесь и надеяться, что она это увидит.
— Как дела? — я смотрю на ее ногу, все еще ненавидя то, что она испытывает боль. Я бы с радостью разделил ее страдания, если бы мог.
— Ты здесь, — говорит она, не отвечая на вопрос.
Ее голос — самый приятный звук для моих ушей, и, слушая его сейчас, я понимаю, как сильно мне его не хватало.
Да, я настоящий засранец и полностью под каблуком. Парни устроят мне разнос по этому поводу.
— Думала, что сможешь меня оттолкнуть, милая? — я вопросительно поднимаю бровь. — Не помню, чтобы кто-то из нас молил о пощаде.
Ее брови хмурятся, а затем смягчаются.
— Ты здесь.
Она повторяет это так, будто не может поверить, а затем все ее лицо наполняется таким количеством эмоций, что я, кажется, никогда не видел, чтобы кто-то испытывал столько чувств одновременно. Она закрывает лицо руками, глаза плотно закрываются, и из них начинают литься слезы. Она рыдает так громко, что заполняет всю тишину в комнате.
— Эй, эй.
Я опускаюсь на колени на пол рядом с диваном и обнимаю ее за щеки.
Прикоснувшись к ее теплой коже, я не понимаю, как я вообще мог уйти от нее или позволить ей меня оттолкнуть. Я поклялся, что больше не позволю ей убегать, а потом все равно позволил ей это сделать.
— Почему ты плачешь? — я провожу большими пальцами по ее щекам, и слезы размазываются по ним.
Она моргает, открывая глаза, и смотрит на меня так, будто я ненастоящий. Но я никогда еще не был так реален для кого-либо. Однажды она попросила меня сказать ей что-нибудь настоящее, а вместо этого я ей это показал.
Каждую частичку себя.
— Я оттолкнула тебя, — говорит она, задыхаясь от слов. — Ты был единственным, кто меня видел, а я взяла и оттолкнула тебя. Я так запуталась.
— Это в равной степени касается нас обоих.
Она смеется сквозь слезы, и это прекрасный, но мучительный звук.
— Так теперь ты мазохист?
Я провожу большим пальцем по ее щеке.
— Только для тебя.
Лили моргает, ее смех затихает, и она просто смотрит на меня. Словно она видит в моих глазах столько всего. И я хочу знать, что это все значит. Лили — единственный человек, кто столкнулся лицом к лицу с демонами внутри меня и заставил их замолчать. Она единственная, кто принял их существование и не пытался меня исправить.
Она понимает, каково это – чувствовать себя разбитой, и смирилась с тем, что иногда люди навсегда остаются лишь обломками. Она понимает, что значит существовать как человек, навсегда сломленный.
— Мне не следовало отталкивать тебя.
Я пожимаю плечами.
— Мне не следовало уходить. Но мы оба в этом не сильны, так что…
На ее лице появляется едва заметная улыбка, и мне так и хочется запечатлеть ее на фотографии. А еще лучше — на своих губах.
— Если бы я остался, я бы сказал тебе перестать отталкивать меня, потому что ты единственный человек, потому что ты единственный человек, от которого я никогда не отгораживался, — я провожу пальцем по слезинке на ее щеке, а затем кладу руку ей на сердце. — Я бы сказал тебе, что бороться с этим бесполезно.
— Я знаю, — шепчет она, и это звучит как признание.