Страница 54 из 65
Он рассеянно рисует круги на моем плече, а его взгляд прикован к этому месту на моей коже, словно он вырисовывает на мне узор из своих воспоминаний.
— Она познакомилась с моим отцом и забеременела. И, судя по его словам, она была этому рада, хотя и не должна была. Она была готова отказаться от всего ради меня. Хотя она и не подозревала, что это также отнимет у нее жизнь.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но передумываю и резко закрываю его, когда его взгляд останавливается на моем. Боль, смешанная с утратой, все еще свежа в ранах, глубоко засевших в нем.
— Мой отец ненавидел меня за то, что я убил ее, даже если это было всего лишь осложнением, — он произносит это так, будто сам в это не верит. Как будто отец убедил его, что его рождение и смерть матери — его вина. — Он всячески напоминал мне об этом. Говорил, что раз уж ей пришлось страдать из-за меня, он добьется справедливости. Он был пьяницей, наркоманом и подонком.
Ром качает головой, и моя рука скользит по его груди, по шрамам, испещренным чернилами. И даже если я видела их раньше, теперь они, кажется, врезаются глубже в его плоть. Они проникают в те места, о которых Ром не говорит. Но хотя он, кажется, думает, что из-за них его невозможно любить, я чувствую, как бьется его сердце сквозь эти шрамы.
Я спускаюсь ниже, пока не кладу руку на самый рваный шрам, тянущийся вдоль его бока и живота.
— Именно тогда он толкнул меня на стеклянный стол, — небрежно говорит Ром, словно это ничего необычного для родителя — так поступать со своим ребенком.
Возможно, у меня нет близких эмоциональных отношений с родителями, но они никогда не причинят мне физического вреда.
Ром притягивает меня к себе и смотрит прямо в глаза. Мы так близко, что я чувствую, как из него выплескивается боль.
— Он всеми возможными способами пытался сломить меня. Но нельзя сломать то, что изначально никогда не было единым целым. Я всегда был разбит на части, с самого рождения. Я так и не встретил единственного человека, которому, возможно, было бы не все равно на меня. Поэтому я держался за единственное, что мог, — и это была музыка. Она текла в ее венах. И если она текла и в моих, значит, во мне все еще жило что-то, что не имело к нему никакого отношения.
Подняв руку, я обхватываю его подбородок ладонью.
— Она не единственная, кому есть до тебя дело. Группе не все равно. И... мне.
Он кладет свою руку поверх моей, и мы оказываемся в объятиях подушек и одеял, под лучами утреннего солнца, льющегося из окна. Картина, на фоне которой даже Ром Морено кажется доступным.
— Ты, — говорит Ром, глядя мне в глаза с таким напряжением, что я едва могу это выдержать. — Ты как музыка. Что-то хорошее во всем этом чертовом хаосе.
— Я не такая уж и хорошая, — напоминаю я ему.
Внутри меня таится тьма, о которой я не говорю. Несколько раз за эти годы я почти поддалась ей. По крайней мере, тогда мне не пришлось бы чувствовать это ограничение, и я могла бы просто быть свободной. Ром стал первым, кто заставил ее замолчать за долгое время.
Ухмылка Роума возвращает меня к реальности. В ней так красиво сочетаются лукавство и озорство, что мне хочется навсегда сохранить его улыбку в своем сердце на случай черных дней. Как что-то, на что можно посмотреть, когда кажется, что справляться со всем этим больше нет сил.
— Ты мне подходишь, — говорит он.
— А ты подходишь мне.
Он хмурится.
— Я никому не подхожу.
Я сжимаю губы, обводя взглядом жесткие линии его лица, пытаясь прочитать мягкость в его выражении, которую он так старается скрыть. Я провожу большим пальцем по его щеке и слегка задеваю щетину, которая грубо трется о подушечки моих пальцев.
— Тогда зачем ты мне все это рассказал? — спрашиваю я его. — Зачем ты позволяешь мне видеть что-то хорошее, если сам не веришь в его существование?
— Потому что я ничего не могу с этим поделать.
Сердце сжимается в груди, но я стараюсь не показывать этого на лице, потому что он увидит, как сильно я в него влюбилась, что у меня переломается каждая косточка, когда я ударюсь о землю.
— Люди всегда смотрят на меня как на сломленного, или конченого, или каким я там сам им позволяю себя видеть, — на последнем слове его голос срывается. — Но это лишь фасад. Внутри все гораздо хуже. Во мне чертов хаос, и почему-то больше всего на свете я хочу открыться именно тебе.
— Чтобы меня отпугнуть?
— Может быть, я надеюсь, что этого не произойдет, — в его глазах мелькают искренность и страх.
И я понимаю, что он имеет в виду, лучше, чем он сам осознает. Потому что я тоже не показываю людям свои острые углы. Но с ним я их демонстрирую, просто чтобы посмотреть, сможет ли он с этим справиться.
Я держу его лицо в своих руках, а он обнимает меня, но в этой постели для нас гораздо больше, чем просто плоть и кости. Мы — опустошенные сердца, лежащие под одеялом. Мы истекаем кровью, и это ранит, и это кружит голову, и это прекрасно.
— Мне надоело танцевать, — признаюсь я. — Не столько сам танец, сколько все, что с ним связано. Но это все, что у меня было так долго, что я не знаю, кто я без танцев.
Ром откидывает мои волосы назад и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Это так нежно и трогательно, и я наслаждаюсь этим моментом.
— Лили, ты — больше, чем то, что ты делаешь.
Я не могу сдержать недовольного смешка.
— Я серьезно. Ты гораздо больше, чем просто танцовщица, — он подносит мою руку к губам и целует тыльную сторону ладони. — Ты умная и любознательная. Ты видишь насквозь всю эту чушь. Ты — тьма, но в то же время и свет. Инь и ян, всегда на грани того, чтобы слишком сильно склониться в одну сторону. И ты дикая. Под маской, которую тебе создали, ты на самом деле совсем другой человек. Это прекрасно.
Ром видит меня насквозь, вскрывает меня и выставляет напоказ те части моего существа, которые я боялась показать.
— Они этого не видят.
Он прижимает мою руку к своим губам.
— Я вижу.
В этот момент чувствуется что-то, слишком похожее на умиротворение. Между нами царит тишина, и из-за толстых окон в его доме мы даже не слышим звуков леса. В этой комнате только я и Ром, обнаженные друг для друга во всех важных смыслах. Оцепеневшие и сломленные, и не боящиеся того, что другой это увидит.
Меня всегда беспокоило, что подумают люди, увидев меня настоящую. Все эти извращенные стороны, которые глубоко переплетаются. Я задавалась вопросом, найдется ли кто-нибудь, кто сможет окунуть свое сердце в мою тьму и все еще любить меня.
Почему подходящий человек появляется в неподходящее время? Или почему подходящий человек одновременно является совершенно неподходящим?
Потому что нет ни времени, ни места, где Ром Морено и Лили Чен имели бы смысл. Нет такого мира, в котором мы подходили бы друг другу. Мы едва вписываемся в рамки наших собственных жизней, не говоря уже о жизнях друг друга.
Я убираю руку от его губ и запускаю ее в его волосы, прижимаясь всем телом к нему, пока мы смотрим друг другу в глаза. Его кожа согревается от моей, и я задаюсь вопросом, сможет ли слияние нас воедино помешать им когда-нибудь разлучить нас.
Ром закрывает глаза и наклоняет лоб так, чтобы он касался моего. Он делает глубокий вдох, и я чувствую, как вся тяжесть в его груди спадает, когда он шепчет:
— Если бы у меня было сердце, я бы отдал его тебе.
— Да, — я легонько толкаю его носом, и он смотрит мне в глаза. — И ты уже это сделал, точно так же, как я сделала это для тебя.
Не стоило этого делать. Это ошибка в суждениях двух людей, которые прекрасно понимают, что в такие игры, как любовь, играть нельзя. Но это не значит, что мы могли этого избежать.